Тень служанки - Лорд Дансени

Настал четвертый день; в тот самый день видели, как отец Хосе уехал куда-то верхом на своем муле. Когда отец Хосе ушел пешком в Башню и покинул деревушку на несколько дней, жители радостно принялись грешить кто во что горазд; но вот когда он уехал верхом на муле невесть куда и не вернулся к вечеру, встревоженную деревню объяло непривычное благочестие: мало того что ни одна живая душа не грешила – так селяне еще и петь почти не пели, ведь никто не отпускал грехи так, как отец Хосе.

А в Башне со вчерашнего дня ничего не изменилось; весь дом опасливо притих после того, как герцогу нанесли столь страшную обиду. Никто не смел потревожить эту тишину и предложить что-то новое; события сменяли друг друга немыслимо медленно. К герцогу постепенно возвращались силы, и его магическая ярость постепенно утихала – во всяком случае, так казалось. Всякий раз, входя в комнату с едой и питьем, Мирандола все еще подмечала всполохи гнева в его глазах, но при виде девушки герцог успокаивался. А Мирандола обмирала от восторга пред лицом его великолепной ярости: ей казалось, что, подобно молниям или блистательным рассветам, герцог никогда не пойдет на уступку, не даст преуспеть низости и не станет потворствовать вульгарности. За всю свою жизнь девушка насмотрелась на людей низких и вульгарных и очень боялась, что, сколько ни противься, в конце концов она окажется в окружении низости и вульгарности и пошлая обыденность в который раз одержит верх над незаурядностью и утонченностью.

Беседовали они мало; охваченный гневом герцог не желал ни с кем разговоры разговаривать под кровом дома, где претерпел такую обиду, хотя злиться на Мирандолу он не мог.

Внизу Гульварес пытался любезничать с девушкой; но, поскольку, как это за ним водилось, самые нежные слова он выговаривал особенно громко, Мирандола испуганно обрывала его взмахом руки: как бы посторонние звуки не потревожили герцога, как бы он не рассвирепел снова! Никто не знал, как чувствует себя герцог, кроме одной только Мирандолы; девушка все правдиво пересказывала остальным, однако ж в голосе ее неизменно звучала тревога, окрашивая будущее в пугающие тона и сдерживая удаль Гульвареса, как если бы тот внезапно оказался на краю земли, где клубится сырой белый туман. В такой неопределенности и этот день прошел подобно предыдущему.

Настал пятый день с тех пор, как герцог загадочным образом занедужил. В деревне царило опасливое благочестие, а отец Хосе все не возвращался – он ведь был с Рамоном-Алонсо в чародейском лесу. В Башне никто не ведал, идет ли болезнь гостя на спад, но теперь герцог привык к приходам Мирандолы, и узнавал ее поступь, и прикосновение ее руки к двери, и больше не пепелил дверь свирепым взглядом всякий раз, как она приоткрывалась. Но никто не знал, потерпит ли недужный рядом с собою кого-то еще, так что в тот день к двери не притрагивался никто, кроме Мирандолы.

И вот Гульварес спросил у девушки, как там дела у герцога.

– Боюсь, он никогда не простит нашему злополучному дому, – вздохнула она.

– Я поговорю с ним – но попозже, – пообещал Гульварес.

– Надеюсь, он сможет простить тебя за то, что ты привез его сюда, – промолвила девушка. – А ежели так, то, значит, простит и нас.

Так говорила Мирандола с Гульваресом. Поначалу в ее словах никто ничего дурного вроде бы и не усматривал, но легче от них не становилось. Скорее, они вызывали беспокойство, а по зрелом размышлении часто казалось, будто они, страшно подумать, звучат пренебрежительно по отношению к Гульваресу! Мать Мирандолы увещевала дочь, объясняя, как подобает и следует разговаривать с женихом, и Мирандола с готовностью слушала. Однако ж в доме царила настороженная тишина: мнилось, будто никакие события не дерзнут произойти до тех пор, пока герцог не поправится. Так минул пятый день. А на следующий день, ближе к вечеру, усталый отец Хосе верхом на муле воротился в свой деревенский домишко. То-то обрадовались и развеселились поселяне при виде священника: до самой ночи ликовали они и плясали и пели под звездами; и вышло из этого много всего такого, о чем в сей повести не говорится.

Но Башню по-прежнему окутывала гнетущая тишина. Так узник в неведении ждет суда. Он знать не знает, сколь тяжким сочтут его преступление. Он снова и снова гадает о его последствиях. А между тем судья спит и ест и об узнике до поры вообще не слыхивал. Подобная неопределенность нависала над всем домом – до тех пор, пока не выяснится, насколько серьезна обида, нанесенная герцогу, и в самом ли деле он поправится. К нему по-прежнему никто не смел приближаться, кроме Мирандолы. В тот день герцог сам заговорил с Мирандолой, причем не просто отвечал ей о том, чего бы ему хотелось из еды и питья; нет, он завел речь о всяких пустяках, не имеющих отношения к здешнему дому. За разговорами девушка просидела у изголовья больного так долго, что все домочадцы не на шутку забеспокоились; ведь только от Мирандолы узнавали они, как чувствует себя герцог. И все то время, пока Мирандола была с ним, росла их тревога; когда же она наконец вышла, девушку забросали взволнованными вопросами.

Герцогу не хуже, заверила она.

– Он все еще гневается? Сильно гневается? – боязливо спросили ее.

– Он не без причуд, – отвечала она. – Но больше не злится.

Мирандола вернулась в комнату, где сидели ее родители с Гульваресом. В их обращении с нею девушке вдруг почудилась некоторая принужденность, ведь всех троих внезапно посетила одна и та же странная мысль, и вот какая: все пребывают в мучительной растерянности уже шестой день и ни о чем другом думать не в состоянии, а ключ-то, выходит, в руках у Мирандолы! Она знает, как герцог себя чувствует, знает, что он поправится; более того, похоже, научилась умерять его ярость. Страшные угрозы вроде бы отступили: худшая из них заключалась в том, что герцог умрет; но его выздоровления хозяева боялись немногим меньше: ведь поди угадай, какие кары он обрушит на дом за оскорбление, ему нанесенное! Но теперь Гонсальво показалось, – да что там, не ему одному, но всем было очевидно! – что, если Мирандола так наловчилась утихомиривать герцога, так, может, его гнев отвратится и от всех прочих! И вот Гонсальво с Гульваресом вышли прогуляться в сад и принялись строить планы: когда герцог поправится, Мирандола выведет его на дорогу вместе