Тень служанки - Лорд Дансени

вроде тех страхов, что пугают детей; но при виде того, как легко скользит эта тень по пятам за легконогой хозяйкой по траве и листьям, девушка смеялась, и воспоминание гасло. В такие минуты Рамон-Алонсо пытался ее утешить и уверял, что после всех темных веков, выпавших ей на долю, после всех впустую потраченных лет будущее и годы его любви воздадут ей сторицей; но чем больше удалялись они от леса, тем яснее ему становилось, что этот разговор о прошлом девушку явно озадачивает. Анемона внимательно слушала, словно пытаясь вспомнить или понять, а затем внезапно заливалась смехом, видя, как тень ее вспугнула бабочку или скользнула над цветком – и поменялся оттенок его лепестков. А в следующий миг она вновь проникалась серьезностью происходящего при виде серьезного лица Рамона-Алонсо, который так сочувствовал всем ее былым горестям, и, наморщив лоб, не то вспоминала, не то понимала, о чем идет речь, но тут вдруг замечала ящерку в траве или резвого козленка, и тогда все воспоминания о мрачных годах снова разом развеивались. Так что юноша говорил только о настоящем и о своей любви, и о будущем, и о том, что его любовь выдержит испытание временем и пребудет с нею в старости, дабы оградить и уберечь ее преклонные годы от всех печалей. Анемона слушала – хотя, когда они заговорили о старости, обоим казалось, будто это что-то вроде финала всем известной сказки: слух радует, но не то чтобы правда. Крушение непобедимой юности когда-нибудь в отдаленные времена для них значило не больше, чем мысль о поражении – для воинов великой армии, только что одержавшей первую победу.

А день сегодняшний, пока шли они рука об руку по склону холма поутру, озарял для них своим блеском далекое будущее, пока все грядущие годы не оделись мерцающим золотым маревом, словно лучи этого одного-единственного неповторимого дня обладали силой сиять сквозь время. Больше того: его блистательное великолепие, обратившись вспять, словно бы разгоняло туманы прошлого и золотило даже дальние дали минувших лет; но для Анемоны прошлое заключалось в Арагоне, а не в зловещем лесном доме. Через пропасть времени, глубину которой она не сумела бы измерить, сады и домики Арагоны ныне оделись для нее заревом еще более ясным благодаря этому лучезарному утру. Молодые люди беседовали о тамошних садах и домиках, и необузданная фантазия Рамона-Алонсо, чтобы о них послушать, устремилась назад сквозь годы от грез о далеком будущем, ведь все дороги, по которым когда-либо ступала Анемона, были для него зачарованными тропами, поскольку наконец вывели ее к нему. Она поведала юноше о своем раннем детстве, что, казалось, было только вчера, вот только магия проложила между нею и той счастливой порой унылую пустошь лет; и теперь воспоминания Анемоны перепархивали через все эти годы, не зная в точности, сколько их, как ласточки возвращаются к нам через бескрайние моря, прямо к своим родным застрехам. Она рассказала о памятном ей старом доме и о садике в арагонских сумерках – о том, как в небесах от края до края разливается некий неуловимый оттенок, слишком волшебный, чтобы задержаться подольше, пока мы не дадим ему имя, хотя ее память уловила его и сохранила; и как цветы переливчато мерцают своим внутренним мягким светом; и как звенят голоса детей за игрой – детей, которые, верно, давным-давно умерли; и как дрожит воздух в преддверии звездного света; и как плывет над землей бархатистое эхо колоколов – едва слышные ноты далекой сиротливой музыки. А пока рассказывала она, Рамон-Алонсо на миг оторвал взгляд от ее губ и, хоть и слепило его сияющее золото девичьих кудрей, увидел вдали Арагону.

То не была Арагона ее воспоминаний, где каждый цветок гостеприимно приглашал Рамона-Алонсо пройтись по саду Анемоны и каждая тихая песня звала гостя разделить стародавние радости ее детства; то была Арагона, в которой вооруженные мужчины денно и нощно высматривали пришлеца с нечистой тенью. А еще Рамон-Алонсо понял, что надо бы заглянуть в будущее и придирчиво рассмотреть тернистые тропы, которые вряд ли озарятся светом грез. Прямо перед ним лежала Арагона; а что потом? Примет ли его отец Анемону? Рамон-Алонсо подумал о ее прелестном девичьем личике, о ее мягких кудрях, об искрящихся смехом глазах, о тонкой, как у эльфа, фигурке, о том, с какой детской порывистостью радуется она своей юности, к которой вернулась после долгих блужданий: все это пустые фантазии, не более; его отец вряд ли посмотрит на девушку глазами Рамона-Алонсо. Тогда юноша принялся раздумывать о более серьезных вещах спокойно и здраво. Отец собирается выдать Мирандолу с ее глазами-молниями и локонами оттенка грозового неба за соседа, сеньора Гульвареса. Если спросят, откуда взялась Анемона, – так она ж тоже соседка! А если спросят, кто она такая, – в конце концов, а кто такой Гульварес? И пусть Анемону никто не знает, зато Гульварес по всей округе известен как грубый, вульгарный скупердяй, свиньи у него превосходные, а вот про него самого этого не скажешь! Так рассуждал сам с собою Рамон-Алонсо, и я привожу здесь тему его рассуждений, считая, что она достойна сохраниться в веках – нет, не благодаря блистательной внутренней логике, но в силу того примечательного факта, что он сумел-таки очнуться от лучезарной грезы, убаюкавшей и его, и Анемону и заставившей позабыть обо всех земных заботах, и вообще задумался хоть о чем-то.

В свой черед Рамон-Алонсо рассказал Анемоне об отчем доме, и о том, как они с нею там поженятся и будут жить долго и счастливо, и о том, как обрадуется ей его отец. В этом видении будущего долгие, томные дни лета, и роскошные весны, и октябрьские солнца, громадные, алые и загадочные в туманной дымке, и великолепные костры зимы, и туши кабанов, принесенные с охоты, – все складывалось в одну цельную картину грядущего счастья. Рассказал он девушке и о своих родителях, и о Мирандоле, и об отце Хосе, и о Педро-садовнике, и о своей любимой могучей гончей, которая, как юноша ни минуты не сомневался, способна в одиночку завалить кабана. Порассказал он немного и об охотничьих своих приключениях, однако о прошлом не слишком распространялся, ведь прошлое казалось ему таким унылым и безрадостным в сравнении с их общим будущим! А вот великолепное будущее он расписывал во всех подробностях, снова вернувшись к своим воздушным замкам. Один только раз Анемона переспросила своего спутника, в самом ли деле его отец приветит ее под своим кровом, но его вера в Гульвареса лишь укрепилась с тех пор, как Рамон-Алонсо впервые подумал