Пять Пророчеств - Эйрик Годвирдсон

– Ты похож на учителя больше, чем думаешь, Силас.

Я отрицательно замотал головой, но он остановил меня жестом:

– Не спорь, это… правда. Я бы хотел отдать в свое время руководство Орденом кому-то вроде тебя. Не спеши возражать, я знаю, что всадничество важнее, оно превыше орденского титула, и я не стану даже утомлять тебя подобным предложением… но это то, что я думаю. Да. Теодор был великий человек – и ученик его не меньше.

Я лишь хмыкнул – мне не слишком верилось в слова Манридия. Но я понимал, что врать магу смысла нету. Я повел плечами, распрямляясь – взглянул в окно, собираясь сказать, что час поздний, и в такое время стоит дать разуму и телу отдых, но вместо этого только коротко сказал:

– Спасибо.

И вышел, чуть поклонившись – мне казалось, что я оставил в кабинете Манридия груз тоски размером с гору, и дышать мне стало легче.

И я пошел к себе – нужно поговорить и с Саирой, потому что я знал, что она все еще хочет задать мне несколько вопросов. И вот теперь я точно смогу ответить – без страха, без мутной болезненной тоски… Теодор, может, и погиб тогда, в Алданире – но сейчас я понимал, что в тут, в этих стенах, да и в моей памяти он жив по-прежнему… даже в библиотеке вон его любимый витраж. И плоды трудов. И я – непутевый, но не безнадежный последователь.

– Саира!

– Я слышу. Выходи во двор – на небе горит ветка Великого Древа, такая яркая! Давай, как в детстве, считать знакомые звезды!

Глава 20. Падающий дракон

Я и Саира еще немало лун прожили в Оплоте. Даже когда закончились дела с книгами – а закончились они только к следующей весне – нашлось еще немало всякого, где требовались мои знания, умения и память Саиры и наше искусство —недоступная даже очень одаренным магам степень слияния с силами, что направляют магические потоки. Ведь именно это делает всадника – всадником. Не умение держаться в седле, не бояться высоты и болтать с драконом без произнесения слов вслух. И не умение обращаться с оружием и сыпать боевыми заклятиями, не боясь упасть из седла. Многие всадники Акларии вообще не был обучены искусству боя в воздухе. А ведь там их – нас – были сотни! Да, сотни – всадником, я помню, был мой дед, мой дядя, вся двоюродная родня по линии матери – почти вся… Лишь один я сказал – я не могу. Я не хочу. Я не стану всадником… тогда, именно тогда треснула надвое моя судьба, и я это понимал.

Только… совсем не так, как я думал.

Кто изумлялся удивительным убеждениям арргов? Ты ли, Силас эльЗанжерант, должен этому удивляться? Ведь я и сам поступил почти так же – только теперь, оглянувшись на самого себя и давние свои годы, я мог об этом судить ясно.

Меня по-прежнему не расспрашивали ни о чем. О чем я не пожелал бы беседовать – стоило лишь намекнуть, что тема для меня тяжела, и люди отступали. Даже если любопытство разбирало их.

Впрочем, я редко отказывался говорить о чем-то – я полагал эгоистичным лелеять душевную боль, зная, что в самых страшных для меня событиях могут прятаться подсказки о том, как не допустить второй раз подобного.

Единственно оставалась окружена абсолютным молчанием тема того, отчего я сказал тогда отцу, Советникам и своему дракону – я не буду всадником.

Пристыженная тем, как я сорвался тогда на крайморских колдунов, Саира сама возвела эту стену молчаливого запрета – хотя до этого радостно запускала когти в память о том случае, с каким-то извращенным удовольствием причиняя тем самым боль и себе, и мне.

Поразмыслив, я понял – мне не нравились ее постоянные напоминания о моем детском решении, и, как ни странно, еще меньше нравилось это холодноватое отчуждение, что вырастало меж нами из запрета разговоров о нем же. И поэтому я сам разбил эту стену – я ведь именно Саиру всю сознательную жизнь звал сестрой. Проводил времени в раннем детстве в играх с нею больше, чем со сверстниками – в шумной компании своих кузенов и просто ребят близкого возраста я стал за своего уже потом, когда немного подрос – а до первой дюжины лет я был тихим и спокойным, домашним ребенком… когда у тебя есть друг, который всегда будет рядом, ничего другого и не ищешь. Когда рождается будущий всадник – так было раньше, во всяком случае – та же воля, что и выдает прочие жизненные пути, определяет, какой дракон будет его «крыльями». Судьбу всадника чертят звезды, боги и предсказания – и ни один аргшетрон не ошибется, взглянув на дитя – быть тому всадником, или нет. И, когда есть всадник – выбран и дракон, чаще всего – еще не явившийся на свет, заключенный в скорлупу яйца. Иногда юный дракон вылупляется сразу, стоит тому оказаться с будущим всадником – но чаще ребенок, взрослея, видит рядом с собою ежедневно теплый, светящийся янтарь – яйцо, где спит его друг. Растет, зная – у него будет могучий товарищ, дракон, что поднимет его в небо… Мечтает об этом, мечтает с той самой поры, как начинает мыслить связно. И тогда дракончик сбрасывает с себя кокон силы и скорлупу, в которой дремал, расправляет крылья, пробуждается – радость для всей семьи! Обычно устраивают пышные праздники в честь такого дела – едва ли меньше, чем когда родился ребенок! Счастливее всех, конечно, именинники – маленький всадник и новорожденный дракон.

Я знаю, я помню – хотя мне было всего три оборота, когда проснулась Саира, я помню и цветочные гирлянды, и огненные цветы-фейерверки в небе, и много музыки… крошечную Саиру тоже помню. Не думаю, что что-то из этого забыла она – и не хочу, чтобы то светлое, что в нашей памяти есть, стало холодом и затаенной, так до конца и не избытой обидой.

Поэтому завел разговор, когда мы с нею отдыхали после полета в саду – ранняя весна, деревья одеты зеленой вуалью, ветер с гор еще пахнет снегом, яблони и вишни в саду только грезят о будущих цветах, и дни, полные горячего солнечного света, все еще кажутся необычайной ценностью. Еще бы, после сумрачной, задумчивой зимы в горах, окрашенной в тона серого, как камень и небо, сизого, как штормовые завесы у горизонта, отороченной белизною инея и коротких метелей, и присыпанного молочными туманами внизу… Весна напоминала – жизнь идет дальше, а значит, самое время выбросить старое, залежавшееся, ненужное.

Спросил я у своего дракона напрямую – ты ведь хочешь узнать, почему я ответил «нет» на просьбу наконец стать всадником, как положено?

И она лишь кивнула. И, помолчав, добавила:

– Я злилась на тебя с тех пор постоянно. Считала тебя предателем нашей дружбы… Да, весьма глупо, но все это время я не забывала!

– Это вполне логично, – я пожал плечами, обернулся к ней, положил ладонь на лоб склоненной ко мне золотистой головы. – Словами, правда, я вряд ли смогу объяснить, как должно, но я могу показать. Смотри.

Мы закрываем глаза одновременно – она будет смотреть мои воспоминания со мной вместе.

…Ливень. Должен будет начаться ливень – думал я, глядя в окно. Небо затянули низкие, клубящиеся, как пышная пена, облака. Густые, точно сливки – наплывают друг на друга, лезут через край чаши-неба. Сизое и подернутое золотистым. Белоснежное, серое, сине-грозовое… В сердце точно так же клубится тревога, как те облака. Я почему-то очень хочу, чтобы начался дождь. Или поднялся ветер, разогнал эту армаду, что захватила небо, с утра сиявшее чистой лазурью и полное золотистых солнечных лучей.

Я никогда раньше не ловил себя на мыли, что мне горько и тоскливо смотреть на облака, закрывшие солнце – и от этого мне делается еще более неуютно, но я сижу тихо-тихо, прижимаюсь носом к окну, и смотрю. И слушаю. Я в кабинете отца – тот беседует с приходящими к нему советниками, командирами, капитанами…