Божественные проповеди - Анастасия Князь

Преодолев ежевичные заросли, Пичужка остановился, завертел головой, не понимая, как Ясна могла прятаться здесь в такую непогоду. Да и где? Впереди была лишь река, чей берег усеяли мелкие лужицы, которые наверняка скрывали за собою топь. И грудь всё сильнее сковывала неясная тревога и ожидание беды. Пока Пичужка искал глазами Ясну, Скиталец крикнул:

– Позови её. К тебе она выйдет.

И тот подчинился.

– Ясна! Ясна, ты здесь?

Совершенно потерянный, он вертел головой, не зная, куда смотреть. Ему казалось, Ясна сейчас выглянет из ежевичных зарослей или выйдет из-за деревьев с другого берега. Но речная гладь вдруг пошла рябью, и на поверхность вынырнула маленькая чёрная голова. Пичужка и испугаться не успел, как Ясна выглянула из-под воды, увидала его, обрадовалась и, спеша, выбралась на берег. Мокрая насквозь, всё в той же рубахе, словно ей вовсе не холодно.

– Это ты! Ты сдержал слово, ты вернулся!

Пичужка открывал и закрывал рот, не зная, что и сказать. Ужас сковал его, не давал ясно мыслить. Влажная рубаха облепила тощее тело Ясны, распущенные тёмные волосы укрывали спину. Босая мокрая девочка совсем не дрожала на ветру. Хлюпая по лужам, она спешила к другу, раскрыв объятия. И лишь когда Ясна оказалась совсем близко, он заметил ряд острых зубьев за её губами и горящие алым глаза. А ещё язвы на шее, проевшие плоть до самых жил. И так по всему телу: там, где ещё недавно были синяки от побоев, теперь кровоточили глубокие чёрные раны.

Пичужка отскочил, поскользнулся и рухнул в грязь. Ясна остановилась, и улыбка сползла с её лица.

– Ты что, меня боишься? – спросила она, словно сама себе не веря.

За его спиной затрещали кусты, лицо накрыла тень. Скиталец навис над ними с обнажённым мечом в руке, и глаза его горели тем же кроваво-красным светом, что и у Ясны.

– Отойди, Пичужка, – велел он.

И тут его озарило. С губ сорвалось едва слышное «Нет!». Вскочив, он вцепился в руку проклятого, которой тот держал меч, повис на ней. Но Скиталец был гораздо выше него и просто смахнул мальчишку с себя, словно грязь. Поймал не успевшую убежать Ясну за волосы, рванул на себя. Та кричала и пыталась отбиться, но босые ноги скользили по влажной земле, не давали опоры.

– Помоги! – взмолилась она, с ужасом взглянув на друга.

Острый меч в одно движение отделил голову от тела, и крики стихли. Лишь гуляющий по оврагу ветер ревел в зарослях ежевики и кронах деревьев по ту сторону реки.

Пичужка тяжело дышал, ловил воздух ртом, не в силах поверить в увиденное, осознать. Злые слёзы застили глаза. Не подумав о последствиях, он бросился на Скитальца. Колотил его и кричал, ревел, как животное. Тот терпел молча, словно вовсе не замечал беснований, и взгляд его не становился ни теплее, ни злее. Подхватив тело Ясны, он выбросил его в реку, будто ветошь. Тёмные воды приняли его и поглотили, а голова девчушки так и осталась висеть, схваченная за волосы, в сжатом кулаке проклятого.

Только когда Пичужка обессилел и затих, рухнув на колени, Скиталец обратил на него взор. Мальчик всё ещё шмыгал носом и утирал рукавом бегущие сопли, но уже не плакал. Голос его дрожал, когда он вдруг спросил, не сводя потухших глаз с отрубленной головы:

– Зачем она вам?

– Покажу её отцу.

– 3-зачем?..

И вдруг взгляд Пичужки прояснился. Вспыхнул осознанием, а затем – гневом. Сжав кулаки, он поднялся и обвинил его:

– Вы знали, что так будет! Знали, что она станет…

– Да, знал, – не стал отпираться Скиталец. – Мавками становятся дети, с которыми обошлись жестоко. Побои, насилие, издевательства… Дети озлобляются очень быстро. Ясна придушила младшего брата, когда обратилась, – младенца, за которым присматривала. А если б мы её не убили, начала бы утаскивать путников с дороги и душить их.

Скиталец не прятал глаз. Смотрел спокойно и прямо, давая ответ, и голос его не выражал ни вины, ни раскаяния, ни сожаления. И именно это усталое безразличие злило Пичужку особенно сильно и вместе с тем – обезоруживало.

Он даже не заметил, как Скиталец сказал «мы».

– Но если вы всё знали, – он так и задыхался от гнева, – почему ничего не сделали?! Мы могли помочь ей, забрать её, спасти!

– Тогда на её месте оказался бы другой.

Пичужка замолчал, словно получил под дых. Скиталец продолжил:

– У её отца ещё четверо детей. Старшая сломалась, но, вмешайся мы и помоги ей, он не усвоил бы урок и на её месте оказался бы кто другой из ребятишек. А так, быть может, чему-нибудь научится. Ты не сможешь спасти всех.

Но Пичужка его не слушал. Слёзы вновь побежали по щекам, голос надломился, и сказанное прозвучало едва слышно:

– З-зачем вы меня в это втянули?

– Чтобы урок усвоил ещё и ты.

Больше Пичужка с ним не разговаривал – затаил обиду. Они отправились в путь уже наутро, а через три дня прибыли в церковь Единого Бога, построенную в предместье большого града. Их встретил полный добродушный молодой свещенник со светло-зелёными, как болотная вода, глазами. Одеяния его были белыми, а по подолу и рукавам тянулась золотая вышивка, и на груди висело солнце с острыми, как колючки терновника, лучами.

При виде мальчика, чьё тело с головы до ног скрывали повязки, в глазах свещенника отразились беспокойство и страх. Но он улыбнулся ему самой доброй и тёплой улыбкой, на которую только способен человек. Отвёл Пичужку в келью, усадил на жёсткую лавку, попросил дождаться его и оставил одного. Да только тишина церкви была настолько давящей, что даже приглушённые голоса за закрытой дверью звучали громким эхом. И, словно скованный льдом, омертвевший внутри и безразличный ко всему, Пичужка невольно подслушал чужой разговор.

– Что с ним?

– Из пожара вытащил. Родители сгинули, как и вся деревня. Присмотри за ним. Я вроде его выходил, но кто знает, как раны себя потом поведут.

– Присмотри? – удивился свещенник. – Ты не можешь просто привести сироту и оставить его в Церкви!

– Могу. Именно это я и делаю. Церковь должна мне за то, что я пляшу под её дудку. Пусть в этот раз заплатит не деньгами, а делом.

– Но что нам с ним делать? Что мне с ним делать?

– То же, что ты сделал бы с любым сиротой. Ни в жизнь не поверю, что ты выставишь его на улицу, лишив и краюхи хлеба. Обучи грамоте, божьему слову,