Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Нет, – удивился Пичужка. – Какой из меня подмастерье? Я и меча-то никогда не держал, и нечисть в глаза не видел. Просто я… один остался. Вот он меня и забрал. Сказал, что отвезёт туда, где обо мне позаботятся.

– А-а-а… – Ясна повеселела. – А почему он зовёт тебя пичужкой?

Летом солнце неохотно уступает ночи, поэтому у них было ещё предостаточно времени. До самых теменек они просидели в овраге, уплетая ягоды и болтая. Ясна расспрашивала его о той большой лошади, на которой увидела Скитальца, рассказывала про своё хозяйство и здешний край. Поделилась, что совсем неподалёку течёт река и по весне разливается так, что заполняет всю низину и этот овраг. А ещё шутила, что данное ему прозвище очень подходит:

– Ты маленький и взъерошенный, как воробей.

Мальчишка пыжился, стыдясь того, что такой хилый и мелкий, а Ясна смеялась и твердила, что так он ещё больше похож на маленькую птичку.

Но когда пришёл час расходиться, веселье её стремительно угасло. Стоило мальчишке сказать, что им нужно идти, как она сжалась, радость увяла, глаза потухли. Ясна опустила взгляд в землю и едва слышно спросила, теребя край рубахи:

– А можно мне с вами?..

– Я… не знаю. – Пичужка растерялся: душа металась, желая помочь ей, но не решаясь давать обещаний. – Хочешь, спрошу у него? Только не знаю я, куда он меня везёт.

Но Ясна вдруг передумала и замотала головой.

– Нет-нет, не надо! Я вспомнила, что мне ещё за братиком присматривать. Побегу я, а то папка заругает. Вы тут надолго?

– Нет, наверное, мы ведь проездом. Я даже не знал, что деревня поблизости.

– Ничего. – Улыбка у неё вышла вымученной, взгляд грустью сквозил. – Счастливого пути. Желаю тебе найти новый дом.

Они уже хотели было распрощаться, как Пичужка вдруг выпалил с жаром:

– Я обязательно навещу тебя. Обещаю!

На этот раз Ясна засияла совершенно искренне. Отсыпала ему ещё горсть ягод из лукошка, подхватила последнее и ломанулась сквозь кусты, засеменила по дорожке в сторону деревни.

Скиталец ждал его, разведя костёр из веток тополя, чтобы дымило посильней. Массивный чёрный конь пасся неподалёку рассёдланный и стреноженный. Когда Пичужка сел у огня и потянулся к остывающей похлёбке, Скиталец спросил его:

– Что ты заметил? Я говорю о той девочке.

Пичужка искренне удивился его интересу. Какое-то время хлопал глазами, пытаясь понять, о чём его спрашивают. Но из мыслей не уходил момент их расставания: её грустные глаза и испуганный, несчастный вид, как у собаки, которую невзлюбили сызмальства.

– Ну… она не хотела идти домой. Спросила, можем ли мы забрать её.

– Что ещё?

– Ну… – Ему пришлось всерьёз напрячь голову: слишком размытыми и неясными были вопросы. – Синяки и…

Скиталец кивнул и перебил его:

– Она забитая и пугливая, словно мышь. На меня смотрела не со страхом, а с животным ужасом. Худая – видно, что недоедает, хотя деревня не бедствует и ремесло у отца прибыльное. Еда есть, да кусок в горло не лезет. И синяки, да, только слепой бы не заметил.

– К чему вы клоните?

– Ты когда-нибудь встречался с нечистью?

Пичужка глянул на него во все глаза. Нечистый проклятый сидел прямо перед ним и спрашивал, встречал ли он прежде других таких, как он. Или не совсем таких? Пусть и не сразу, но мальчишка покачал головой, сознаваясь:

– Нет, ни разу.

– Тогда мы здесь задержимся.

Вспыхнула на миг радость внутри, да тут же утихла – было в словах Скитальца что-то дурное, отчего в груди поселилось предчувствие беды. Душу сковал стылый страх, и непонимание подкармливало его.

– Зачем? – выпалил Пичужка. – Считаете, её отец стал нечистью?

– Нет.

– Тогда зачем? Почему бы просто не забрать её?

– При живых-то родителях? Ну-ну… – Скиталец опустил голову, пряча глаза за тенью и полями шляпы. – Ешь и спи. Завтра я загляну в Реденьки и расспрошу о ней и её семье.

Он сдержал слово. Ранним утром, оставив Пичужку следить за вещами и лошадью, пешком отправился в деревню. Воротился к вечеру со свежим хлебом, овощами с огорода, яблоками и прочей снедью. Сам к еде не притронулся.

– Вы совсем не едите? – спросил Пичужка, когда услышал, что всё предстоит съесть ему одному.

– Редко. Мне это не нужно. Ем лишь иногда, если хочется почувствовать вкус. А тебе восстанавливаться надо.

– Надолго мы здесь?

– Пока не знаю. Думаю, дня на два-три, а там как пойдёт.

– Переберёмся в деревню?

– Нет. Здесь останемся. В деревню ни ногой, в овраг тоже. От коня не отходи. Он животина умная, защитит, если что.

– От кого защитит?

Скиталец не ответил. Устроился на своём ложе, склонил голову, закрыл глаза и уснул. Или сделал вид, что уснул.

На третий день погода испортилась. Уже к утру небо заволокли сизые тучи, налетел промозглый ветер, заморосил дождь. Пичужка проснулся от холода, но не посмел жаловаться. Сжался в комочек, колени обнял, сидел и дрожал под деревом. Беречь костёр он не умел. Скиталец, уже давно поднявшийся и конём занятый, заметил его потуги согреться, молча снял плащ, накинул ему на плечи и голову. Заново развёл огонь и стал объяснять кутающемуся в его одёжу мальчишке, как выживать в непогоду, где прятаться и как искать убежище в чаще или степи. Тот слушал вполуха, не запоминая, гадал только, зачем они мучаются, встав лагерем у кромки леса, хотя поселение совсем рядом: с людьми, теплом печи и крышей над головой.

Так прошло ещё два дня. Каждое утро Скиталец уходил в деревню, возвращался после полудня: то с едой, то с одеждой, то с парой новых ботинок для мальчишки. На вопросы отвечал через раз. Учил его выбирать место под ночлег, обживаться в лагере, добывать огонь и питьевую воду. Говорил, что места здесь удачные: всё под рукой и всё показать можно. Строго-настрого запретил ходить куда-либо без него, а Пичужка и не смел ослушаться. Страх перед проклятым отступал неохотно, но отступал. Привыкал парень, становился смелее день ото дня, но оставался робок. Точно волчонок, которого забрали из лесу.

На исходе третьих суток Скиталец воротился из Реденек и сказал вдруг:

– Идём. Ясна твоя из дома сбежала, но мы оба знаем, где её найти. Сам я её не выманю, а к тебе выйдет.

Пичужка воодушевился и впервые при нём улыбнулся.

За прошедшие дни солнце так и не показалось, и ветер рвался под одежду, сыпал моросью по лицу. Мир пропитался туманом насквозь, утратив краски и укутавшись в пепельную дымку. Скиталец привёл Пичужку всё к тому же оврагу с полосой ежевики на склоне и лентой реки,