Истинная ведьма - Евгения Ломанова

Припала на колено, да руки наземь положила, прижалась ладошками. Позвала матушку подмогнуть, защитить дщерь свою от напасти. И отозвалась родимая.

Побежала от рук моих трещина. Пауки в нее так и посыпались, а она быстро так к ногам Василиски добежала, да как разверзнется в стороны на сажень, а то и более! Я и сама такого не ожидала. Только черная ведьма передо мной стояла, ручонками размахивала, да грозила, а тут разом провалилась и сгинула! Сошлись края земли, будто и не было ничего! Словно две ладони схлопнулись, комарика пришибли!

Опешила я слегка. И это грозная ведьма черная? Все уже? Вся битва?!

— Ярина, берегись!

Если б Вороней меня не упредил, поранило бы меня знатно. Я и не поняла откуда опасность. Вроде сверху на меня тень надвинулась, я рукавами заслонилась, лицо укрыла, да отвернулась, одним махом, как на меня стая воронья налетела.

Щипали меня птицы с остервенением, когтями драли, да за волосы дергали, только вреда все ж не причинили. Хороший наряд я сшила, ох не зря старалась, да жертвовала ради него. Он только меня и спас, а то б так и разнесла меня стая по клочку по всему белому свету.

Захохотала Василиска, закуражилась.

Я на корточки присела. Порвалась низка бус речного бисера все же. Еле рассмотрела бусинки белые. А как увидела так и сообразила, как мне спастись. Подхватила одну бусинку, зашептала на нее. Другие тут же отозвались, недалеко раскатились. Стебельки из них живые полезли и заслонили меня от напасти. Птицам все одно — так и кружили, так и кружили, зелень щипали, а Василиске и не в домек!

Дальше ведомство посерьезней началось. Глаза я широко раскрыла, да видеть себе запретила, слышать и дышать. Словно листочек от веточки оторвавшийся понесло меня от меня же, разрезая воздух. Ох, тяжко! Как развеялось колдовство мое, я жадно воздуху хватила. Там где я прежде стояла, да ветви меня укрыли — ничего не видать из-за птичьих тел. Ком черный да орущий сплошной. А Василиска в воздухе над ним зависла, спиной ко мне — пыня, хохочет, радуется моей погибели. Ох, рано обрадовалась…

— Яринушка!!!

Да как так?!

Вороней, ни на гран в нем силы никакой — а заслон мой пробил телом своим, и к нам побежал! И защита моя не рухнула! Да не о ней я думала! Бежал то он не ко мне, а туда, где птицы бились! Не только Василиска, но и он на обман мой купился! Схватил палку какую-то, да ею размахивая, в самую гущу и кинулся!

Василиска тоже увидала его и стаю свою разогнала. Да разве это помогло? Птицы обезумевшие только клевать ком зеленый, вместо меня, перестали, а сами носятся, орут дурными голосами и еще хуже от того. Нечем мне ему помочь было! Схватилась за наруч свой, да толку? Заслон поставила, бились птицы об него, падая тут же. Но слишком много их было! Да я всего два шага и сделала, как Вороней наземь упал!

Завизжала Василиска, да так что я слух потеряла. И все одно шла я к Воронею. Тяжело было когда соленой заслон ставила, а тут в тыщу раз тяжелей. Вот он лежит — рукой подать, а не могу дойти!

Наконец сделала чего-то Василиска и разлетелся птичий ком, как его не было. Я про нее забыла тут же, кинулась к любому моему. Посекли его когти, да исклевали всего. Лежит бездыханный, лицо белое! Да как же это? Как?! Я же его от беды заслонила, укрыла от ведьмы соперницы! Зачем же он…

— Воронеюшка!

Слух ко мне вернулся и услыхала я вопль Василискин. И так он мне поперек сердца резанул, что мочи никакой терпеть мне не было более. Сама сгубила, а теперь еще и рыдает по чужому мужу?! Обернулась я к ней.

Она в воздухе все висела. Тряпки черные и патлы, по ветру будто полощутся, хоть недвижен воздух кругом. Не было мочи это снести. Протянула я руку к ней, да сжала персты, аж хрустнуло. А потом кулаком к земле припечатала.

Раньше у меня заклятье это не получалось, а теперь, надо же, будто самом собой сделалось. Василиска под моей невидимой дланью, словно листок бумажный смялась и на землю шлепнулась, только пыль вверх взлетела. Лежит как куча грязи, что суть ее и есть.

Я смотреть на нее больше не хотела. Заткнула рот ее поганый и ладно. Вороней важней. Припала я к груди его и никак не расслышу — сердце бьется или нет? Да что ж это делается-то?!

— Любый мой, Воронеюшка! Вернись, вернись ко мне, сокол мой ясный! Да как же я без тебя? Не оставляй меня, родненький ты мой!

Как баба простая — сижу голошу, слезы градом льются, все на свете позабыла. Была ведьма, да вся вышла. И некому по щекам отхлестать, чтоб в себя пришла. Да и зачем? Коли не станет его, зачем мне тогда жить? Зачем?! Никого мне не надо! А одинокой всю свою жить горевать, сердце иссушая о нем, я не хочу! Не позабыть мне его никогда — не смогу я! Лучше, и правда, удавиться на березе ближайшей, чем муку такую терпеть!

Сколько так плакала, на груди любого моего, кто знает? Может слезы мои и правда настолько горючи оказались, что прожгли и до сердца его дошли? Кто знает? Чудеса неведомые и нам ведьмам на свете случаются. То высший промысел, не про нас людей.

— Яринушка…

В миг замолчала я и подхватилась. Глядь — жив, любый мой! Жив, родненький! Единственный мой! Только с горя и тоски выла, а тут от счастья слезы полились. Кинулась его целовать. А он едва шевелится, а все одно смеется:

— Не рви сердце мне, Яринушка. Не плачь. Мочи нет слышать…

Смотрю в очи его синие, наглядеться не могу. И самой смешно сделалось, а слезы все капают. Но я их быстро утерла. В себя пришла, окончательно. Страху натерпелась, да ум вернулся. Толком проверила, что да как. Потрепало Воронея воронье, вот ведь потешка какая. Да вот только не смешно от нее мне.

Зашептала его раны, помогла ему сесть. Выхожу, был бы жив и следа не останется!

— Ну как же ты? С палкой, да на птиц обезумевших, околдованных? Куда ж ты ум свой подевал, надежа князь? — глядя, как с трудом он даже сел, я не могла уже молчать и стала его распекать.