Тень служанки - Лорд Дансени

изменой; историкам не дозволено на него ссылаться и по сей день: королевский указ отменил его, даровав Анемоне славную родословную. И в своем верноподданическом стремлении ни в коем случае не назвать былой род занятий Анемоны испанцы вообще перестали использовать само слово «поломойка», чтобы не произнести его по нечаянности там, где это было бы сочтено государственной изменой. Даже теперь они говорят «метельщица», «женщина-с-ведром», «сокрушительница фаянса», «повелительница швабры», «труженица ведра и тряпки», «блюстительница полов» – но только не «поломойка»; разве что мимолетный, ненадежный дух, занесенный южным ветром из Испании через Пиренеи, ввел меня в заблуждение.

Что же остается рассказать о судьбах Рамона-Алонсо и родственного ему дома герцога Тенистой Долины? О свадьбе Мирандолы повествуется в добрых старых книгах – словами настолько ритмичными, что они словно бы танцуют сквозь века радостной поступью, с церемонной веселостью, кои достойны этой счастливейшей темы. Им я и предоставлю увековечить сие событие в хрониках. В одном только Лондоне везучий прохожий, шагая на север по Чаринг-Кросс-роуд и удачно свернув несколько раз, обнаружит в «Антиквариуме» в конце Олд-Зембла-стрит достаточно литературы на эту тему. Там, если только старичок-смотритель не слишком глубоко погрузился в сны о былом блеске очарованных дней, как оно случается порою долгими темными субботами, он найдет нужные посетителю книги. Ибо на тамошних полках дремлют в помягчевших кожаных переплетах и посмеиваются во сне, грезя о Золотом веке, такие фолианты, как «Благословенные празднества», «Пышное угасание Золотого века», «Закат рыцарства» и «Великие времена вежества». Во всех этих книгах рассказывается о свадьбе герцога и Мирандолы, и событие сие освещено с подобающей чинностью и в великолепных красках, кои наш век считает слишком претенциозными для дел человеческих. Я уж не упоминаю о тех книгах, что хранятся в Мадриде, а тако же и о тех, что разносчики, верно, по сей день продают по деревням и селам, затерянным в долинах Испании. Довольно и того, что нет такой повести о Золотом веке, в которой не воздавалось бы должное этому счастливому дню. О свадьбе Рамона-Алонсо и Анемоны мудрые старинные книги рассказывают куда короче, ибо священный обряд совершал не епископ, да и сам король уже вернулся к бремени государственных дел. Однако ж поженились они ничуть не хуже: добрый отец Хосе обвенчал их своими руками – и одарил благословением из своего богатого запаса, накопленного к старости лет. Теперь Анемона, отринув бессчетные годы магии, старела так же, как стареем мы все, медленно, на смертный лад. И все эти золотые книги сходятся в одном старомодном преувеличении и отмечают, иногда даже подкрепляя сей факт затейливой торжественной клятвой, что Анемона с Рамоном-Алонсо жили долго и счастливо до самой смерти.

А как же чародей? Тот, чьи причудливые нити так прочно вплелись в ткань нашего повествования? Никакого заклинания вдогонку Анемоне и ее возлюбленному он не послал, как беглецы какое-то время опасались; но один удалился в свой кабинет, посвященный магии, и достал с пыльной и темной верхней полки фолиант, в котором некогда записал все, что узнал об охоте на кабанов; и воистину, ни в какой иной земле не ведают об этом искусстве больше того, что увековечено на страницах старинного фолианта, ибо тот, кто учил чародея, в кабаньей травле не имел себе равных. Весь день и всю ночь читал он свои записки, будучи убежден, что в них сокрыт очевидный путь к счастью, который ищут все философы. Но где-то на третий день, когда никто к нему так и не возвратился и чародей по-прежнему был совсем один, он понял, что напрасно искать еще кого-то, достойного воспринять от него великие тайны древности, и оторвался он от книги и молвил: «Время истекает». И поднялся он в башню, и одним глотком осушил бутыль с той жидкостью, которая зовется эликсиром жизни, и отнес бутыль в тот коридор, где Анемона так долго намывала пол, и с силой разбил ее о камень. А затем достал из ларца тростниковую флейту, и завернулся в плащ, и вышел из магического дома.

Он углубился в лес на несколько шагов и поднес флейту к губам. Сыграл на ней одну короткую затейливую музыкальную фразу и подождал, нетерпеливо прислушиваясь. Зашуршала палая листва, послышался быстрый топоток мелких тварюшек, по-эльфийски шустрых и юрких. Чародей зашагал стремительным шагом на север, а за ним по пятам следовали всевозможные магические существа: фейри, бесенята и фавны – словом, все дети Пана.

Выйдя на открытое место, чародей снова поднес к губам флейту и выдул две странные ноты: они какое-то время словно бы дрожали в воздухе повсюду вокруг, а затем медленно уплыли прочь. На этот зов откликнулись жители пустошей – малый зачарованный народец из бессчетных эльфийских холмов и ведьминых кругов – и примкнули к разношерстной волшебной толпе, что выбежала из глубин леса и последовала за Магистром. Вместе с ним ушли старые тени: и те, что были отняты у земных жителей; и те, что, по-видимому, скользили по иным полям, нежели наши, под иными светочами, нежели наше Солнце. Чародей повел их дальше – через все красоты Испании. На высоких холмах он снова выдул две ноты; и все те, кто живет не иначе как в лунном свете и в речных туманах, или в сокровенной романтике, выплескивающейся из старинных преданий, которые рассказываются ввечеру в чарующей полутьме у домашних очагов, вышли из своих потаенных укрывищ на границе древних лет и смутных далей и по ту сторону серых холмов и последовали за чародеем через поля и долины Испании, пока однажды утром не показались вдали вершины Пиренеев. Вскоре Магистр уже переходил горы вместе со всей своей невиданной свитой и бабочками, что последовали за ним из Испании. Еще один раз выдул он те же странные ноты на горном пике: тем, кто работал в полях, его высокая задрапированная в плащ фигура казалась на таком расстоянии совсем крохотной, а его диковинные спутники – не более чем точками на снегу. Однако ж Испания его услышала; и по мере того, как эти ноты, такие приманчивые и настойчивые, зажурчали среди деревушек, напевая и обещая уж и не знаю что и самым неподобающим образом отзывая народ от спокойных упорядоченных путей, протестующе затрезвонили все соборы. Колокольный звон затопил все долины и выплеснулся за гряду холмов, и воздух Испании весь напитался мелодичными, сладкими звуками, и однако ж порождения романтики и тайны прыжками следовали за Магистром; и однако ж куда больше сердец, нежели рассказывалось о том впоследствии, в тот день обратились к пику и перевалу Пиренеев. По этому перевалу