Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

class="p1">Так или иначе, эта страсть полностью им овладела, и ко всему остальному он начал терять всякий интерес. Спору нет, игроком он сделался отменным, много выиграл достойных призов. А цена всем этим выигранным за целую жизнь призам была разве что фунтов двадцать пять. Я бы в тысячу раз больше заработал за час. И это было все, что он выжал из шахматной игры.

А ведь этот человек мог бы ворочать миллионами! Вместо этого он столько же мало сил потратил на занятия финансами, сколько я на шахматы; как я уже упоминал, начинали мы вместе в одной и той же фирме, но пути наши разошлись. И его путь вел в никуда. А он мог бы стать большим финансистом. Говорят, нет ничего сложнее шахмат, а только пользы-то от них ни на грош. Жаль, что такой ум столь бездарно был потрачен.

– Ну ладно, – сказал надзиратель, – недосуг мне тут слушать вас целый день; но я понял, что к чему, и согласен с вами. Есть такие люди. Жалко, но есть такие.

И он запер камеру финансиста на ночь и поспешил по своим делам.

Почетный член клуба

Я неплохо знаю секретаря моего клуба, а потому не преминул выслушать из его уст любопытную историю, которая прежде была достоянием лишь членов нашего попечительского совета.

– Видите того человека? – спросил он меня однажды, указав на входящего в читальный зал мужчину с усталым взглядом.

Тот был высок ростом, атлетически сложен и, пожалуй, чересчур изысканно одет, будто зашел сюда с дипломатического приема, чтобы выкурить отравленную сигарету в компании очаровательной шпионки. Хорошо сшитый фрак, отделанный позументом, подчеркивал широкие плечи; шею облегал завязанный пышным бантом шейный платок. Мужчина производил странное двойственное впечатление: тонкий профиль и импозантность намекали на принадлежность к старинной аристократии, а мускулистость, седина в волосах и усталость, сквозившая во взгляде, говорили скорее о том, что перед нами человек, которому пришлось добывать хлеб в поте лица своего.

Я взглянул на его руки и убедился, что так оно и было: то были натруженные руки работяги – полная противоположность утонченности его черт. И вот он проследовал мимо нас с высоко поднятой головой, будто наше присутствие – мое, одного из старейшин клуба, и мистера Хоскена, секретаря, не имело для него никакого значения. Сказанное мною о его высоко поднятой голове не следует понимать слишком буквально; таково было впечатление, которое он произвел на нас, но, по правде говоря, голова у него была поникшей.

– Да, – сказал я мистеру Хоскену, – вижу. Интересно, кто таков.

– Это любопытная история, – ответил секретарь. – Поистине удивительная. Мы приняли его почетным членом клуба. Была причина, заставившая нас так поступить, и неспроста. Особа с известным именем, странствующая по Европе и достигшая наших пределов, подпадает под Правило Двенадцатое, и мы фактически обязаны были сделать его почетным членом. Хотя тут были свои трудности.

– Кто же он? – спросил я.

– Видите ли, – ответил мистер Хоскен, – этого никто не должен знать, кроме попечительского совета. Мы называем его мистер Мэпп. Но это не настоящее его имя. Нет. В том-то и трудность.

– Так кто же он на самом деле? – настаивал я.

– Так и быть, вам я скажу, – ответил мистер Хоскен, – только вы уж больше никому не говорите, никто не должен этого знать, кроме членов совета.

И, признаюсь, я долго хранил молчание, по крайней мере до тех пор, пока все члены клуба не узнали об этом, а также и вся прислуга и сама история уж всем прискучила и наконец забылась; так что теперь она опять внове.

– Да, тут возникли значительные трудности, – продолжил Хоскен. – К примеру, с епископом. Пришлось спрашивать его позволения. И, должен сказать, он проявил полное понимание. Не стал возражать.

– А почему он должен был возражать? – спросил я.

– Ну как же, вопрос вероисповедания, – ответил секретарь.

– Он не христианин? – спросил я.

– Отнюдь, – ответил секретарь.

– В нашей империи столько разных вероисповеданий, – заметил я, – не вижу причин, почему епископ мог бы возражать…

– Дело в другом, – сказал секретарь. – Он не обычный верующий.

– А кто же тогда?

– Он, конечно, сейчас удалился от дел, и уже довольно давно. И вреда от него никому нет.

– Да кто же он? – спросил я.

– Видите ли, он бог Атлас[33], – ответил секретарь.

– Бог Атлас! – воскликнул я.

– Тише, – шепнул секретарь, – об этом никто не должен знать, кроме попечительского совета.

– Хорошо, – согласился я. – И вы произвели его в почетные члены клуба?

– Да, – ответил секретарь, – приняли почетным членом. В разговоре с епископом мы особо подчеркнули, что даже в уме не держали, чтобы принять его рядовым членом; и епископ нас понял. Мы называем его мистер Мэпп.

Я снова взглянул на этого человека, если слово тут уместно. Он сидел и читал одну из трагедий древнегреческого автора, которую взял с книжной полки. У нас очень недурная подборка античной литературы, разумеется, все только на языке оригинала. Я смотрел на его точеное надменное лицо, которое странным образом не подверглось воздействию лет, прошедших, по видимости, в тяжких трудах.

– Буду чрезвычайно вам признателен, если вы представите меня ему, – сказал я секретарю.

– Конечно, – ответил он. – Но помните: просто мистер Мэпп.

Мы подошли, и он представил его мне под этим именем.

Почетный член бросил на меня быстрый взгляд поверх книги и изящным жестом протянул руку – никогда мне не доводилось пожимать такую крепкую мозолистую руку. Когда секретарь удалился, я без обиняков выпалил:

– Я только что услышал о вас нечто интересное.

– Не уверен, что это действительно интересно, – отозвался Атлас. – Моя история скорее скучна. Не знаю, что может быть любопытного в исполнении бесконечных обязанностей изо дня в день…

– По-моему, это как раз очень интересно, – вставил я.

– Вы ошибаетесь, – сказал Атлас.

– А что же произошло? – спросил я.

– Произошло? – переспросил он.

– Ну да. Почему вы оставили свой пост?

– Слишком большое место в мире заняла наука, – ответил он. – Слишком большое. Никто на моем месте не справился бы в этих условиях. Нельзя сбросить с себя груз ответственности за множество других людей; это просто невозможно. Но когда никто не желает, чтобы ты и впредь нес этот груз, когда никто в целом мире этого не хочет, дело другое. Понимаете, что я имею в виду? Я просто сбросил его с плеч долой и ушел.

– То есть вы сбросили с плеч мир? – переспросил я.

– Да, – ответил он. – Не без колебаний, не без серьезных раздумий. И когда сделал это, должен признаться, был глубоко поражен;