Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер

Восьмая ступень Ростка.

Когда оно звало, я отпустил метку целиком и не нашёл вообще ничего. Я бы обязательно почувствовал человека или сектанта, людей Синары. А сейчас, за тридцать шагов, оно давит так, что у меня уши закладывает. Значит, оно держит источник закрытым и раскрывает его только на сближении. Или перед ударом.

Плохо это или хорошо, я решить не успел, но зацепка появилась. Пока давления нет, оно далеко или закрыто. Появилось, значит, идёт на меня. Ноги понесли быстрее. Проход выводил к перекрёстку, где четыре улицы сходились под неровными углами, и я уже прикидывал, в какую сворачивать.

И тут пропал звук. Мир замолчал весь разом, на середине шага. Древко задело стену, и рука знала, что звук должен быть, кисть отдала толчок в локоть, а в ушах не отозвалось ничего.

Меня накрыло. Две пульсации я торчал посреди перекрёстка, дурак дураком, и перебирал, что произошло. Весь день я держался на слухе.

Затылок дёрнуло холодом, и я задрал голову. Над перекрёстком пронеслась тень. Закрыла собой кусочек неба и протекла ровно и неспешно, без единого рывка, и ушла за кромку крыш.

Ни свиста. Ни хлопка. Ни ветра в лицо.

Только я и понятия не имел, чего тут не было на самом деле, а чего просто не услышал. Такая туша не проходит над головой, не двинув воздух. Значит, либо она умеет делать это беззвучно, либо оглох я.

Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьёт в горло. Я почти убеждён, что это Зверь и, если я правильно думаю, птица восьмой ступени Ростка.

Мир включился обратно. Ветер в проёмах наверху. Песок, сыплющийся тонкой струйкой откуда-то слева. Собственное дыхание, которое звучало куда громче, чем мне хотелось. От этого возвращения меня качнуло, и я упёрся ладонью в кладку.

Облизнул пересохшие губы и попробовал собрать, что имею. Птица. Крупная. Умеет глушить звук, и глушить не мне в ухо, а как-то шире, потому что ветер и песок пропали вместе с моими шагами. Знает, где я, и не напала до сих пор.

Последнее нравилось мне меньше всего. Если я не слышу себя, я не знаю, что делаю громко, а что тихо. Она может ударить в любую пульсацию, и я не пойму этого до самого удара.

Бежать я не собирался. От того, что летает, по прямой не удирают. Свернул в самую узкую из четырёх улиц, где стены сходились шагов на пять и сверху висели остатки перекрытий, прижался к кладке под ними и замер.

Разглядывал верх и крутил головой по сторонам, выискивая её.

На остатке стены через улицу, там, где кладка обломилась зубцом, сидело что-то крупное. Взгляд мой скользнул по нему дважды и оба раза принял за выступ, потому что оно не шевелилось вовсе. Ни перо не дрогнуло, ни голова. Понял только на третий раз, когда прикинул, что выступ этот держится слишком ровно и слишком отдельно от кладки.

Оно повернуло голову и не так, как поворачивают птицы. Одним движением, коротким, будто голову переставили. Морда у неё была круглая и плоская спереди, как блюдо, и по краю этого блюда шло кольцо коротких плотных перьев. В середине сидели глаза, огромные и белёсые, и отражали свет лун мутными кругами. Клюв короткий, загнутый крючком книзу и почти целиком утопленный в перья. Издалека его было не разглядеть вовсе. Оперение серое, пепельное, с тёмным крапом по плечам, и на фоне старой кладки терялось начисто.

Ночная хищная птица. Только не той величины, к какой я привык. Остроклюв в Загонах был длиннее в теле, но эта вдвое больше. Она сидела сгорбившись, поджав под себя всё, и всё равно занимала почти полный мой рост.

Крылья она держала сложенными, и по тому, как они лежали вдоль тела, выходило, что размах у них не маленький. Голову расположила так, чтобы её «блюдо» смотрело мне прямо в лицо.

От этого понимания внутри у меня похолодело, потому что всё моё умение в руинах строилась на том, чтобы двигаться тише зверя. Против этой я мог двигаться тише сколько угодно.

И тут ещё одна мысль, ещё хуже предыдущей. Она уже дважды могла ударить. Первый раз, пока я сидел под козырьком и слушал зов. Второй, пока торчал посреди перекрёстка без слуха и без понимания, где она вообще.

Случайностью тут не пахло. Она не бросается на первую возможность, значит, ждёт чего-то. Ошибки? Движения? Пульсации, когда я откроюсь?

Повадок её я не знал, и это было хуже всего.

Голова у неё качнулась. Совсем чуть-чуть, вбок и назад, словно примеривалась. Перья на груди прижались, и она сузилась вдвое. По нижней стороне сложенного крыла пробежала светлая полоса, тонкая, как царапина по стеклу, и погасла.

Что это значит, я не знал. Зато помнил другое: перед прыжком зверь всегда чем-то себя выдаёт. Покров поднял раньше, чем додумал. Энергия вышла из источника ровным толчком, легла по коже и схватилась.

Крылья раскрылись быстрее, чем положено такой громадине.

Взмах.

В меня ударило так, будто кто-то с размаху приложил ладонью размером с ворота. Покров не выдержал. Спиной я проехал по кладке, воздух из груди вышибло разом, и вдохнуть обратно не получалось пульсации три.

Когда поднял глаза, зубца на стене уже не было. Лежал у стены, разевал рот и понимал: она могла добить меня прямо сейчас. Третий раз за ночь. Перебрал причины, пока дышать.

Сыта? Не похоже, охотится она слишком старательно для сытой. Боится? Смешно, я не показал ей ничего, кроме Покрова, который она снесла одним махом. Не умеет добивать на земле? Возможно, крылья в узком между стенами ей мешают, а когти хороши сверху и на ходу.

Или ей нужно от меня что-то ещё, а не мясо… Ни одна из этих причин не годилась, чтобы на неё опереться, поэтому я оставил все четыре висеть.

Поднялся. Ноги держали плохо, внутри всё ныло от лопаток до поясницы. Отошёл под нависающий кусок перекрытия, туда, где сверху меня не взять, и заставил себя разложить всё по порядку, потому что бегать вслепую я себе запретил ещё вчера.

Что у меня есть по ней?

Летает так, что я не слышу, а слышу я хорошо. Глушит звук вокруг, не только у меня в ухе. Источник держит закрытым и раскрывает на сближении. Бьёт не крылом, а чем-то, что продавило Покров, будто его и не было. И не торопится, и чего-то выжидает.

Голос? Её это или нет, я разобрать не мог. Если её, значит, она как-то может узнать что у тебя внутри и вытащить это наружу, но лишь простыми словами. Но если это не она… всё делается ещё скверней, потому что тогда