Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

Твой план действительно оказался великолепен, хотя завершающая стадия его первой части едва не вышла мне боком. Даже с моим немалым опытом вождения (я, кажется, рассказывал тебе, что в молодости пару сезонов выступал под чужим именем в соревнованиях «Формулы–1») устроить правдоподобную аварию было совсем непросто. Но ты была права: именно из-за подстроенной Тео Эдвардсом аварии Джим Ди Амато лишился ног, поэтому отобрать у него любимого сына в результате другой аварии – не только справедливо, но и изящно. А тяжелая травма головы – прекрасный повод списать на частичную потерю памяти те проколы, которые неизбежно возникли у вышедшего из больницы Тони Эдвардса.

Я еще не знаю, как именно выполню данное тебе обещание, Николь. Представляешь, с недавнего времени я даже увлекся шахматами! Смешно, однако мне хочется верить, что, постигнув эту игру, я смогу лучше понять твой принцип мышления и придумать для «папы Тео» нечто действительно выдающееся. А еще я перечитал «Графа Монте-Кристо». Уже дважды. Но у меня по-прежнему нет ответа на вопрос, заданный тобой при нашей первой встрече. Видимо, все дело в том, что Эдмон Дантес, как и ты, был человеком.

Не больше, но и не меньше…

Потеряшка

И она поплыла между бревнами и досками, совсем забывая, что они во всякую минуту могут ее раздавить. Приходилось то нырять в самую глубину, то взлетать кверху вместе с волнами; но вот наконец она настигла принца, который уже почти совсем выбился из сил и не мог больше плыть по бурному морю…/…/Она приподняла над водой его голову и предоставила волнам нести их обоих куда угодно…

Ханс Кристиан Андерсен[39]

– Двести?! – грозно, но с некоторым трепетом в голосе уточняет продавщица.

В глазах этой тетки, бальзаковского, как принято говорить, возраста, явственно читается: «Куда тебе, малявка? Ты и десятка-то зараз не сожрешь!» И ведь она права, что характерно. По крайней мере, выбранный мною для похода в магазин облик недвусмысленно на то намекает.

– Нет! – жизнерадостно мотаю «хвостиками» я. И на всякий случай уточняю: – И не двадцать. Просто – две.

С чувством юмора у тетки явные нелады. Яростным выражением глаз под тяжелыми набрякшими веками она напоминает даже не свинью, а ее брата, лесного кабана.

– Вы что, девушка, издеваетесь?! – взрыкивает она.

Язык мой – враг мой. Так, кажется, говорят? Однако noblesse oblige[40]. Раз уж я заявилась в магазин с глупым названием «Добронравов и дед» под видом оторвы двадцати с небольшим лет, нужно соответствовать.

– Если бы издевалась, то попросила бы порезать. Но это я и сама могу.

Тетка всплескивает руками.

– Валь! А Валь! – зычно выкрикивает она куда-то в глубину магазина, из которой доносится ужас какое привязчивое: «А я! Все летала…»

Распахнувшаяся дверь подсобки разом делает слова хита куда громче.

– Чего голосишь, Зоя Пална? – вытирая губы носовым платком не первой свежести, интересуется вторая продавщица, вдвое моложе коллеги, и профессионально улыбается мне: – Добрый день!

– Здравствуйте, – вежливо отвечаю я, мысленно делая заметку: «У этой Вали взгляд такой… в общем, ежели к кому из них выдастся спиной поворачиваться, так я еще крепко подумаю…»

Кстати, на бэйдже, прикрепленном к форменному фартуку Вали, крупно выведено – «Анна». Весна, обострения, раздвоения личности…

– И что у нас тут за крики? – продавщице явно не терпится вернуться в подсобку, к остывающему борщу. Почему именно борщу? Да пятно у нее на воротничке слишком уж характерное.

– Вот! – торжествующе провозглашает коллега, простирая в мою сторону могучую белую руку. Вся ее поза словно говорит: «До-ка-ти-лись!»

Валя-Анна еще раз подвергает мою скромную персону внимательному анализу темно-карих буравчиков, густо «замаскированных» совершенно не идущими ей тенями и дрянной комковатой тушью. Я, как умею, искренне и подкупающе (а умею я еще как!) улыбаюсь.

– Что хотели, девушка? – с неподражаемыми профессиональными интонациями справляется продавщица.

Против ожидания, предъявить документы она не требует.

– Сосисок! – радостно ответствую я. – Молочных!

Теперь столь же внимательному анализу подвергается сначала застекленный прилавок-витрина, а потом и чрево большого двухдверного холодильника. Не знаю, как в оном, а на прилавке «Молочных» килограмма три.

Видимо, сделав аналогичные коллегиным выводы относительно моей способности поглощать сосиски, и аналогичные моим – насчет весеннего обострения, но уже у коллеги, продавщица тяжело вздыхает:

– Сколько? А ты иди, Зоя Пална, посиди, чайку попей. Я обслужу.

– Две.

Валя-Анна берет паузу. Затем с легким нажимом констатирует:

– Сосиски хорошие. Свежие. Утром привезли.

– Нисколько не сомневаюсь! – киваю я.

Где-то на задворках сознания растет и крепнет уверенность в абсолютной ненормальности всего происходящего. Лет двадцать назад, скажем, можно было и не такое услышать. Но только не в нынешние времена, протекающие под лозунгом: «Любую придурь за ваши деньги!».

«Сейчас тетки превратятся в огнедышащих драконов, – мелькает идиотская мысль. – А потом явится рыцарь-спаситель с двумя молочными сосисками наперевес…»

– Валентина! Ты че к человеку до… копалась? – раздается от входной двери зычное. Оказывается, там уже какое-то время стоит, прислушиваясь к нашей перепалке, некий субъект условно мужского пола, выбритый чуть сильнее, чем пьяный. Мда, измельчали нынче рыцари…

– Тебя не спросила! – кажется, даже с некоторым облегчением, переключается на моего заступника продавщица. – Уже залил глаза с утра пораньше, алкаш!

– Цыц! – мужичонка комично хмурится и рубит кистью воздух, точно казак шашкой. – У девки, может, денег нету! Может, она это… студентка, во!

В глазах продавщиц мелькает понимание, а губы складываются в покровительственно-участливые гримасы, фальшивые, как китайский «Адидас». «Ну, признайся! – с почти материнской нежностью и заботой увещевают меня эти глаза. – Мы поймем и простим». Увы, ни в чем признаваться я не собираюсь, зато изрядно выхожу из себя. Во-первых, на улице меня ждут. Во-вторых, этот глупый цирк как-то чересчур затянулся, хотя я, конечно, сама виновата. Как бы то ни было, следует закругляться.

Я достаю из сумки кошелек и демонстрирую его содержимое – вполне себе пухлую стопку купюр разных стран и разного достоинства – сначала теткам, а затем, сама не зная почему, и «рыцарю». После чего одергиваю неведомо как оказавшуюся на мне гимнастерку с малиновыми петлицами, перетянутую вытертыми ремнями портупеи, и суровым голосом чеканю:

– Товарищ продавщица! Завесьте. Мне. Две. Молочные. Сосиски. Пожалуйста. Иначе нам с товарищами придется зайти сюда еще раз, – и я оч-чень внимательно смотрю на Валю-Анну фирменным тяжелым взглядом, который специально тренировала много лет назад. Та, ойкнув, падает в обморок, почему-то