Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

и богатство Лайтхартов привлекли в круг заговорщиков более двух десятков влиятельных дворян, в их числе даже несколько капитанов алой гвардии. Преданные Телуриану командиры были тем или иным способом высланы с Дворцового острова. На случай, если столица откажется признать регента-заговорщика, в предместьях стояли три батальона менсоновской морской пехоты. Казалось, ничто уже не сможет спасти императора.

Феодальная верность — занятная штука. Какими злодеяниями ни запятнал бы свои руки вассал — грабежом, убийством, насилием, интригами, — он все же продолжает считать себя благородным человеком, пока не преступил клятвы, данной сюзерену. Твердо хранимая верность лорду остается порою единственным лекарством для совести, и отказаться от нее непросто.

Одним из заговорщиков был гвардейский капитан Корвис — уроженец Альмеры, посвященный в рыцари самим герцогом Альмерским. По случайности капитан узнал, что герцог — его сюзерен — намерен приехать во дворец Пера и Меча как раз в назначенный день переворота. Герцог Айден Альмера — автор книги, лежащей на столике перед Мирой, — был верным подданным владыки, и, конечно, заговорщики не пощадили бы его. Капитан решил спасти сеньора, не раскрывая при этом тайны заговора. Он попытался отговорить герцога от поездки в столицу, измыслив предлог: дескать, владыка страдает от горловой хвори и не желает принимать визиты. Капитан Корвис был неумелым лжецом, а Айден Альмера хорошо разбирался в людях и еще лучше — во лжи. Тем же вечером Корвис оказался в подземелье герцогского замка Эвергарда, а следующим днем испустил дух на пыточном столе, но прежде успел рассказать детали плана. Герцог Айден Альмера не отказался от поездки в столицу, а поспешил туда как можно скорее, в сопровождении сорока своих лучших мечей. За баснословную сумму, аккуратно приведенную в книге, герцог выкупил весь поезд и велел выехать вне расписания. Вечером накануне дня переворота Айден Альмера предстал перед императором.

Телуриан внимательно выслушал его, но счел, что одного лишь слова герцога недостаточно, чтобы отправить на плаху собственного брата. С улыбкой на лице император вышел к ужину, шутил с дворянами, сыграл с братом партию в стратемы.

Исчезновение капитана Корвиса встревожило заговорщиков. Они не знали, куда подевался гвардеец: переметнулся к императору или чем-то выдал себя попал под арест? Логика указывала: если бы Корвис донес о грядущем перевороте, мятежники уже коротали бы дни в каменных мешках. Вероятнее всего, капитан просто смалодушничал и бежал из столицы. Но кто способен на трусость, тот может и донести. Медлить нельзя: необходимо убить императора прежде, чем беглый Корвис выдаст тайну заговора. Решено было действовать.

В назначенную ночь двадцать пять заговорщиков свободно прошли во дворец Пера и Меча. Стража у моста пропустила их ввиду высоких титулов ночных гостей; стража у входа в здание была на их стороне. Лишь на втором этаже дежурили лазурные гвардейцы, преданные владыке. Заговорщики уложили их искровыми ударами и ворвались в покои. Там их ожидали рыцари императора и герцога Альмера с арбалетами и искровыми копьями. Капкан захлопнулся. Двое преступников успели покончить с собой, над остальными состоялся суд, прогремевший на всю империю Полари.

Жадная до кровавых зрелищ столичная чернь целую неделю пребывала в пьяном восторге. Некоторые заговорщики были сожжены на костре, иные разрублены на части, трое зарыты в землю заживо, четверо лишились кожи. Говорят, первородные встречают смерть молча. В те дни вся Фаунтерра убедилась в обратном. Каждый день состоялось по три казни, остальные приговоренные ждали своей участи в Арсенальной башне на площади Праотцов, в сотне футов от эшафота, и прекрасно слышали все разнообразие звуков.

Герцог Джонас Лайтхарт и трое его сыновей умерли на плахе. Дом Лайтхарт лишился и своей столицы — Сердца Света, и власти над герцогством; сохранил лишь небольшие владения вдоль берегов Крайнего моря. Власть в Надежде перешла к Фарвеям — бывшим вассалам герцога Джонаса. Дом Лайтхарт потерял и часть своего священного достояния. Семнадцать Предметов — в том числе столь древние, как Ульянина Пыль и Часы Судьбы, — были поделены между Короной, Церковью и домом Фарвей.

Легче других заговорщиков отделался сам Менсон Луиза — так, по крайней мере, казалось тогда. Владыка помиловал брата, лишил его воинского чина и сделал придворным шутом. Чтобы шутки Менсона были особенно забавны, четырежды в сутки его заставляли пить настойку эхиоты — сильнейшее дурманящее средство. Поначалу придворные возмущались тем, что участь главы заговора оказалась столь легка. Позже они стали находить удовольствие в наблюдении за шутом. Тот являл собою весьма необычное зрелище: нечасто увидишь человека, способного одновременно смеяться, бессильно рыдать и скрежетать зубами от гнева.

«Эхиота растворяла силу воли Менсона подобно тому, как кислота плавит металл, — писал Айден Альмера. — Брат императора был человеком весьма сильного характера, потому борьба шла долго и драматично. На протяжении нескольких лет двор наблюдал, как Менсон из аристократа превращается в бесхребетного слизняка. Он и сам осознавал метаморфозу, пытался сопротивляться. Мы видели его то с лицом, разбитым в кровь, то с изгрызенными запястьями и ладонями, то наряженным в обрывки камзола с красными следами ногтей поперек груди. На наши вопросы: «Кто издевался над шутом?» — стражники неизменно отвечали: «Он сам себя отделал, как всегда».

Спустя четыре года Менсон, наконец, был сломлен, и владыка позволил ему больше не пить эхиоту. Поразительно: Менсон, прежде отчаянно противившийся зелью, теперь был готов на все, чтобы получить его! Шут целовал ноги стражникам, лил себе на голову кисель или молочную кашу, жрал землю из цветочных горшков, стоя на четвереньках, подобно свинье… Унижался и другими способами, само изложение которых замарало бы страницы данной книги. Если же кто-либо из дворян для потехи приносил с собою пузырек эхиоты и выливал ее на пол перед носом шута, тот падал навзничь и принимался слизывать настойку с паркета. Глядя на это, мы больше не считали участь Менсона легкой. Зрелище его падения столь впечатлило всех, что и сам заговор со временем стал именоваться не иначе как Шутовским».

Мира откинулась на спинку кресла и перевела дух. Книга потрясла ее. Конечно, девушка знала о Шутовском заговоре — отец рассказывал о нем. Однако отец говорил в общих чертах, избегая мрачных подробностей. Герцог Айден, напротив, излагал события красноречиво и детально, будто наслаждаясь величием трагедии, в которой ему довелось сыграть не последнюю роль.

Мира попыталась трезво обдумать прочитанное — безуспешно. Перед глазами стояли картины расправы над несчастными мятежниками. По спине пробегал озноб при мысли о том, что описанные ужасы творились прямо здесь — в этом городе, в этом дворце…

Нет, так нельзя!