Обещана мертвому царю - Вера Ширай

Вода сомкнулась надо мной тяжёлым слоем, а течение подхватило и с силой потащило вниз по реке, не давая всплыть наверх.

Глава 5

Глава 5

Течение сильным ударом откинуло меня в бок, отнесло вниз по реке. Я хваталась пальцами за водоросли, за огромные камни, покрытые зелёными скользкими водорослями, и, снова проигрывая силе воды, уносилась вдаль.

Как только река сделала изгиб, течение ослабло, вода перестала тащить меня прочь, и я, схватившись за дно, смогла вырваться из этой ловушки, оттолкнуться и поплыть к берегу.

Руки уже ныли, тяжелея от холода и усталости, а каждое движение давалось всё труднее. Я расслабилась и просто задержалась на поверхности реки. Как только страх отступил, я снова набралась сил, смогла поплыть назад, в сторону берега.

Поверхность воды передо мной рябила от ветра, а на самом краю реки стояла одинокая ива. Её длинные плаксивые ветви, звенящие каплями, тянулись вниз, касались воды.

Я ухватилась за них ледяными ослабевшими пальцами и, опираясь на эту живую опору, выбралась на мелководье. Колени подогнулись, босые ступни дрожали, кашель раздирал моё горло. Я упала на мелкий речной песок, перевернулась на спину и смотрела на звёздное небо, пока успокаивала своё дыхание.

В отличие от других девчат, я любила не просто плескаться в речке — я жила водой. Мне казалось, что ничего на свете не сравнится с прыжком в прохладную воду в конце тяжёлого знойного летнего дня.

Однажды я упросила деревенских мальчишек обучить меня их хитростям: как рассекать воду ладонью, как ловить течение плечом, отталкиваться ногами, придавая себе скорость, как ползти под водой по дну.

Плавание приносило мне такое удовольствие, что казалось: в воде моё тело становилось легче, а движения — свободнее. С детства я ныряла глубже всех, умела задерживать дыхание так долго, что бабуся качала головой и ворчала, что я как рыба.

И вот теперь эта любовь и интерес спасли мне жизнь.

Мокрый нижний сарафан, который минуту назад тянул меня на дно, теперь висел на мне тяжёлым холодным грузом, облепив тело, как вторая ледяная кожа. Я поднялась, и в тот же миг порыв ветра ударил в грудь, прошёл сквозь тонкую намокшую ткань. Холод резанул по телу так остро, что я услышала звук собственных зубов, клацающих от дрожи.

Одежда… Вся моя одежда осталась лежать в кустах у того берега.

Мне стало дурно: нет у меня ни платка, ни пояса, ни запасной одежды, а сорочка… сорочка вцепилась в меня, прилипла, как банный лист, и из-за воды стала почти прозрачной.

Стоило бы выйти на людскую тропу, но каждый встречный увидел бы всё, что должен видеть лишь мой будущий муж.

Я огляделась. По главной дороге идти нельзя — там праздник: музыка, смех, девушки с венками, парни во хмелю. Не дай духи, кто-то встретит меня в таком виде… да даже не пьяный, а просто любой сплетник из деревни.

Я вспомнила слова Тарака, как он высказывался о моём ремесле, как легко бросал тень на честь лекарки. Он говорил глупость… но ведь найдутся и те, кто скажут такое всерьёз. Если я сейчас пройдусь по деревне мокрая, нагая, в прозрачной сорочке… потом никакая правда меня не отмоет от людских пересудов.

Обняв себя руками, я направилась к тёмной полосе леса. Платье липло к коже, ступни скользили по мокрой земле, но я упрямо шла вперёд. Нужно было обойти деревню по узкой тропинке вдоль чащи: наш дом стоял на противоположном краю, почти у самой лесной кромки, где легче всего проскользнуть незамеченной.

У нас, в этих краях, так повелось: лекарские избы ставят в стороне от людской дороги, словно на полшага в тень. На случай хвори и чумы, чтобы оградить и больных, и тех, кто за ними ухаживает. Дом у нас добротный, пусть и не богатый: бревна крепкие, крышу дед Тихон сам перебирал каждую весну, внутри лавок достаточно, чтобы положить нескольких постояльцев.

И хоть лекарские избы выглядят точно также, как у зажиточных, богатства в них нет. Лекари живут трудом и добротой людей, а не достатком. Дом нам строила вся деревня: кто брёвнышко принесёт, кто соломы подкинет, а кто крышу поможет латать.

Всё это в уплату за будущую помощь, за мази, травы да ночи без сна, что мы тратим на тех, кто приходит к нашему порогу.

И сейчас я благодарила судьбу за то, что наш дом стоит на отшибе.

Я ступала босыми ногами по мягкой, сырой земле, по узкой петляющей тропинке, проходя вдоль плотных кустов. Лес вокруг просыпался, оживал: вдруг взмоет стая птиц, встревоженная моими шагами, листва начнет шелестеть, будто кто-то прячется под ней, сова сипло выскажет своё слово.

Я шла, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый звук. И когда под моей ногой хрустнула сухая веточка, я вздрогнула всем телом, словно кто-то стоял за моей спиной, наблюдал за мной.

Вдруг раздался волчий вой. Я вслушалась. Одинокий, протяжный, далекий вой от такого звука кровь стынет в жилах. Я остановилась, прислушалась, ждала ответа стаи.

Но лишь тишина прозвучала в ответ.

Лес, который миг назад кипел жизнью, вдруг замер. Все существа застыли от страха перед ночным хищником.

Снова вой, он раздавался всё ближе. И в конце волчьего зова странная дрожь поглотила этот звук, словно вой плавно перетёк в человеческий крик… и резко оборвался.

В лесу стояла мертвая тишина: звук крыльев комара можно услышать в любой точке леса.

Я ускорила шаг к дому, побежала прочь из этой тени. Но гонимая пугающим воем, я быстро свернула к выходу из леса, решив, что лучше встретить пьяного мужика, чем попасть в пасть к одинокому отчаянному волку.

Я брела домой, почти не чувствуя ног. А в голове звучал только один вопрос:

Показалось ли мне?

* * *

Когда я добралась до избы, я не решилась войти сразу во двор. За воротами раздавались голоса. Сердце всё ещё стучало как бешеное. Я прижалась к прохладным доскам забора, пытаясь спрятаться и прислушаться к разговору.

Из-за ворот доносился голос, и принадлежал он не моим родным.

Слова звучали слишком быстро, так что я различала только интонации: мужской голос бодрый, взвинченный, немного растянутый… и бабусин — укоризненный, но спокойный.

Я не понимала, о чём они. Но по тому, как гость то повышал, то