Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Виталий Закруткин

Кавказские записки

© Закруткин В. А., наследники, 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

* * *

 Виталий Закруткин (1908 – 1984)

Кавказские записки. Военная хроника

От автора

С августа 1942 по февраль 1943 года, когда по всему тысячекилометровому Кавказскому фронту шла битва с гитлеровской армией, мне, как военному корреспонденту, довелось побывать на всех основных участках этого гигантского фронта – от Цемесской бухты до калмыцкой степи.

Везде, куда бы меня ни приводили в те дни дороги войны, я писал эти записки.

Это не военно-исторический труд и не специальное исследование Кавказской битвы.

Это – рассказ о том, что я увидел и узнал.

Горькая дорога

В ночь с 21 на 22 июля 1942 года, когда ростовский оборонительный обвод был прорван гитлеровскими войсками, я прискакал верхом в город и заглянул на прощание в свой обезлюдевший дом на улице Максима Горького. Войдя в квартиру, я зажег свечу и присел на покрытый толстым слоем пыли стул. Полуоглохший от канонады, уставший от сумасшедшей скачки по изуродованным дорогам, я посидел несколько минут с закрытыми глазами, потом подошел к своим книгам.

Стоя у полок, я поглаживал ладонью кожаные корешки переплетов. Когда побежал по руке растопившийся воск, я поднес свечу к книгам, чтобы поджечь их. Но это оказалось свыше моих сил. Растерянно оглядываясь, я взял с письменного стола маленький бронзовый бюст Толстого, сунул его в вещевой мешок, погасил свечу и вышел.

Дон светился кровавым заревом. Горел Ростовский вокзал, горела огромная мельница, горели портовые пакгаузы. Между огненными бликами на воду робко ложились голубые отсветы чистого июльского неба. Я переправился через Дон, привязал коня к дереву и тут же в заречной роще прилег наземь.

Тягостные, мрачные звуки наплывали на меня со всех сторон: и с моря, от древнего Азова, и от горящих ростовских улиц, и справа, от Новочеркасска и станицы Аксайской, и казалось, им не будет конца.

Однообразно и глухо урчали по степным дорогам тысячи грузовиков, скрипели колеса бесконечных обозов, тоскливо ржали кони, скрежетали гусеницы танков и тракторов, и сквозь этот монотонный шум с ближних и дальних речных переправ доносились невнятные крики злых, усталых людей.

Кричали возчики, шоферы, гуртоправы, саперы, регулировщики. Иногда на мгновение все замирало – и вдруг становилось тихо, так тихо, что ухо улавливало посвистывание коростелей и кваканье лягушек за батайской дамбой. И тогда слышалось гудение вражеских самолетов, сначала еле уловимое, а потом все более отчетливое. В небе вспыхивали огненные клубы зенитных разрывов, с оглушительным ревом проносились черные пикировщики. От тяжкого и грозного гула рвущихся бомб содрогалась земля. Потом самолеты улетали. И снова урчали моторы, ржали кони и над донской степью повисал тысячеротый гомон.

Глядя на плывущие по реке конские трупы и черные, обгорелые бревна, слушая страшный шум отступления, я без конца повторял дорогое, знакомое с детства: «Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями?..»

Фашисты именовали Ростов «вратами Кавказа». Еще в начале летнего наступления 1942 года Гитлер бросил к Ростову-на-Дону огромные силы. Прорвав фронт на участке Цимлянская – Николаевская – Константиновский, 1-я танковая армия генерал-полковника Клейста и 17-я армия генерал-полковника Руоффа создали угрозу всем тыловым коммуникациям нашего Южного фронта. Гитлеровское командование приступило к штурму «врат Кавказа».

Шестнадцать суток, с 8 по 24 июля, тяжелые самолеты воздушного корпуса Рихтгофена днем и ночью бомбили мирные кварталы города. Уже горели сотни домов, уже курились на центральных улицах сизые пепелища, а налеты не прекращались.

22 июля фашисты прорвали фронт под Ростовом и, охватывая полукольцом город, устремились к донским переправам. Иркутская дивизия полковника Бориса Аршинцева вместе с другими частями сдерживала бешеный натиск немецких танков, поредевшие батальоны защитников ростовского обвода переправлялись на левый берег Дона.

Под непрерывной бомбежкой и жестоким артиллерийским огнем люди разбирали деревянные сараи, заборы, подносили к берегу бревна. Покрытые кровью и пылью саперы сколачивали плоты. Артиллеристы переправляли пушки, затыкая мешками пробитые днища рыбачьих баркасов. Лошадей гнали вплавь. По реке плыли обломки разнесенных бомбами плотов, кузова машин.

В ночь с 23 на 24 июля последние взводы Иркутской дивизии и горсточка бойцов Ростовского полка народного ополчения, отстреливаясь и отбиваясь гранатами от наседающих гитлеровцев, покинули Ростов. Люди плыли через Дон на обломках плотов, на автомобильных камерах, на бревнах. С левого берега эту последнюю переправу поддерживали частым ружейно-пулеметным огнем. В город вошли фашистские войска.

…Днем и ночью над донской степью висит низкая туча пыли, огромная туча, которой не видно края. Ослепленные густой пылью, как в тумане, медленно движутся колонны грузовиков, мотоциклы, телеги, пешеходы. В этом смятенном, тревожном потоке, захватившем сотни тысяч людей, машины, лошадей, несметные стада коров и овечьи отары, чувствуешь себя затерянным.

Под Новобатайском я остановился возле каких-то сараев. Рыжий старик сказал мне, что здесь расположен стан огородной бригады колхоза имени XIII годовщины Октября.

Позади сараев я увидел двух знакомых штабных офицеров. Потные, в грязных нижних сорочках, они деловито перебрасывали пустые ящики из-под овощей – как я понял, сооружали из них походный шалаш.

– Мы четвертые сутки не спим, – виновато сказал один из офицеров, лейтенант Г., – хочется хоть немного отдохнуть.

Когда импровизированный шалаш был готов, мы накосили полыни, устлали ею пол шалаша, поели консервов и улеглись.

Заходило солнце. Где-то слева лениво татакали пулеметы. Изредка стреляли расположенные неподалеку наши пушки. У самого шалаша надоедливо мычала корова.

– И черт ее знает, откуда она взялась, – сердились сонные офицеры. – Теперь всю ночь будет мычать над головой…

Я долго не мог заснуть. Мысль о судьбе семьи не давала покоя. В октябре 1941 года, когда немцы в первый раз подошли к Ростову, мне удалось эвакуировать своих родных в Пятигорск. Теперь, когда наш Южный фронт прорван и, по всем признакам, Пятигорску угрожает опасность, им нужно было уходить куда-нибудь дальше, но я знал, что больные старики, жена, сестра и невестка (братья и зять были где-то на Ленинградском фронте) да еще четверо маленьких детей – мой сын и племянники – без посторонней помощи уйти не смогут.

Измученный тяжелыми мыслями, я забылся в каком-то полусне и только смутно слышал, как к нашему шалашу подошел человек, назвал себя командиром танка и стал расспрашивать о дороге на Кущевскую.