Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

class="p1">Рано утром мы с лейтенантом Г. решили идти на разведку в северном направлении, чтобы уточнить, как проходит линия обороны. По нашим предположениям, до переднего края было километров восемь. Мы пошли пешком. День был солнечный, жаркий. За ночь армейские тылы успели пройти в двух направлениях – на Кущевскую и Мечетинскую, поэтому на дорогах стало свободно.

Мы шли молча. Где-то впереди и слева глухо постукивали пулеметы. Изредка слышались разрывы мин. Над степью недвижно парили кобчики, заливались жаворонки.

Часам к трем дня, спустившись в лощину, мы увидели вдали длинный полковой обоз. Потные лошади, понурив головы, медленно брели по дороге. Монотонно поскрипывали телеги, на которых сидели и лежали раненые. Мы решили подойти к этому обозу и спросить о штабе. Чтобы сократить путь, пошли через поле, густо заросшее высоким укропом. До обоза оставалось не больше полусотни шагов, как вдруг из-за холма вынырнули вражеские пикировщики и штурмовики. Обозники кинулись в степь. Закричали раненые.

С тонким свистом рассекая воздух, полетели первые бомбы. Со страшным ревом кружились штурмовики. Кто-то, чертыхаясь, стрелял из счетверенного зенитного пулемета. Падали наземь изуродованные трупы лошадей. Несколько минут в лощине стоял адский шум: свист, гудение, рев, треск, грохот, крики. Потом стало тихо. Люди подбежали к телегам, перегрузили раненых. Оставив на дороге конские трупы и разбитые телеги, обоз поспешно двинулся к югу.

Но нам не скоро удалось уйти отсюда. Оказалось, что метрах в трехстах левее нас, за копнами сена, залег один из наших батальонов. Фашистские летчики нащупали его расположение, и началась беспрерывная бомбежка.

Мы лежали в укропе, умирая от нестерпимой жажды, и, раскрыв рты, в злобном отчаянии смотрели в чистое небо, где, словно хищные птицы, кружили «юнкерсы» и «мессершмитты». В сухой траве мимо нас шмыгали ярко-зеленые ящерицы, проносились похожие на истребителей стрекозы, ползали хлопотливые муравьи. Укроп распространял в неподвижном воздухе одуряюще пряный запах, и нам казалось, что жаре не будет конца и вечер никогда не придет.

Потом к нам подползли два человека. Один из них, высокий худой лейтенант, волочил за собой огромную брезентовую сумку. Второй, с треугольниками старшего сержанта, нес в фуражке незрелые помидоры.

– Кто вы? – спросил Г.

Худой лейтенант осмотрел нас с головы до ног и ответил вопросом на вопрос:

– А вы кто?

Мы назвали себя. Тогда лейтенант объяснил нам, что он – кассир дивизионного полевого банка, что с ним в сумке деньги и ценности, что старший сержант – радист армейской радиостанции и что они не знают, куда идти, не знают, где проходит передний край.

Мы лежали разомлевшие от жары, усталые, злые, не зная, что делать. Спасли нас от нечеловеческой жажды только недозрелые помидоры, которыми угощал сержант-радист. Мы медленно сосали теплые помятые помидоры, и никогда еще они не казались нам такими вкусными.

Когда зашло солнце, мы с Г., оставив наших случайных спутников, пошли вперед. Был тихий, безветренный вечер. Степь казалась безлюдной, только изредка пролетали наши У-2. Темные, как ночные птицы, они проносились над самой землей и исчезали в сумеречной дали. Ничто не нарушало вечерней тишины, но в этой зловещей, непонятной тишине было так тревожно, как будто с минуты на минуту должно было произойти что-то страшное.

Спрятавшись в придорожной посадке, мы развернули карту, закрылись плащ-палаткой и включили фонарики.

– Дойдем до Цукеровой Балки, – тихо сказал Г., – посмотрим, что там делается, а потом назад повернем.

– А если в Цукеровой Балке никого нет?

– Ну что ж… тогда, видно, и дальше никого нет.

– То есть как это – дальше никого нет? – не понял я.

– Очень просто, – рассердился Г., – значит, дальше немцы.

Свернув карту, мы пошли по обочине дороги, стараясь держаться в тени молодых деревьев. Поднялась луна. Мы вышли на просяное поле. Залитое чистым голубоватым светом, оно казалось серебряным. Где-то впереди залаяла собака.

– Это Цукерова Балка, – прошептал Г., – забирай левее, подальше от дороги, выйдем прямо к колхозному пчельнику. Помнится, там должен быть пчельник…

Г. не успел окончить фразу. В пяти шагах от нас, впереди и слева, точно из-под земли выросли четыре фигуры. Остро сверкнули в лунном свете четыре штыка. Мы замерли. Но вот стоявший ближе к нам человек сказал негромко и резко:

– Стой! Кто идет?

– Свои! Свои! – обрадованно закричали мы. – А вы кто?

После проверки наших документов бойцы сказали, что в Цукеровой Балке заняло оборону подразделение казачьего кавалерийского соединения, что сейчас пока тихо, но к утру можно ждать большой танковой атаки противника. На наш вопрос, кто у казаков сосед справа, бойцы ничего не смогли ответить и предложили зайти на пчельник, где расположен штаб.

На пчельнике, прямо среди ульев, под старой грушей, лежал на бурке пожилой майор, начальник штаба. Выслушав нас и еще раз проверив документы, он устало зевнул и сказал, глядя в сторону:

– Вы, товарищи, не задерживайтесь тут. Я дам и коней и коновода, а вы езжайте назад. И к соседу незачем ехать. Сосед наш два часа тому назад оставил небольшой заслон и отошел.

– А вы?

– А нам надо продержаться хотя бы до утра. Мы уже получили приказ об отходе…

Деревья в саду тихо шелестели листвой, по-мирному светила луна, и только за ближним холмом тоскливо и злобно отстукивали пулеметы.

Беспощадно жжет августовское солнце. Скрипят на пыльных дорогах обозные телеги. На телегах раненые, окруженные патронными ящиками, сизыми от пыли шинелями, катушками проводов. Под глазами у них темнеют синие тени, бескровные лица кажутся восковыми. Над обозом вьются тучи мух. Девушки с растрепанными волосами, в пропитанных потом гимнастерках неустанно машут кленовыми ветками, отгоняя от раненых назойливых мух, а головы мертвых накрывают кусками залитой йодом марли.

Обозы растянулись на десятки километров. Уже позади осталась опаленная, изуродованная бомбами Донщина, уже голубеют вокруг степи Кубани. Днем и ночью стучат на дорогах тысячи телег, медленно бредут молчаливые бойцы, поскрипывают длинные колхозные арбы, в которых едут женщины-беженки. Окутанные облаками пыли, несутся по степям конские табуны. Кони связаны поводьями – по пять, восемь, десять голов, за ними бегут тонконогие жеребята. Старые пастухи с дорожными торбами через плечо, с длинными посохами гонят стада коров и свиней, овечьи отары. Все пришло в движение, и кажется даже, что вот-вот снимутся с мест кубанские хаты, оторвутся от земли яблони и тополя, и золотые скирды соломы, и копны сена – и все это устремится вперед, вслед за людскими потоками, чтоб не осталось врагу ничего, кроме сожженной солнцем пустыни.

К полудню я уже ног не чуял от усталости и, повалившись на землю у самой дороги,