Боги войны – 3 - Александр Васильевич Чернобровкин

Лугвений Ольгердович, поздоровавшись на литовском языке, чисто по-братски облапил его, сидящего, и похлопал по спине. Судя по тому, как сморщился Витовт, кому-то другому за такое снес бы голову. Я не сумел скрыть улыбку.

Великий князь Литовский заметил ее и спросил раздраженно на русском языке с сильным акцентом, правильно угадав мою национальность:

— Что смешного⁈

— Рука у него тяжеловата, по себе знаю! — весело ответил я.

Витовт молча кивнул, согласившись.

— Это княжич Путивльский, — представил меня князь Новгородский, сев по-хозяйски на табурет с мягким темно-коричневым сиденьем, стоявшим по другую сторону стола и показав мне на соседний: падай!

Я без стеснения, как равный, занял второй табурет.

— Ты сын князя Василия? — спросил меня Витовт, проницательно глядя в глаза.

— Так сказала перед смертью моя мамка. Она вскоре после моей матери умерла от чумы в Италии, — ответил я, выдержав его взгляд, и добавил шутливо: — Поручиться головой не готов!

— Ты похож на него, — сообщил хозяин шатра и сделал жест старому худющему слуге, стоявшему слева в углу шатра с отсутствующим видом и похожему на деревянную вешалку на подставке.

Старик принес гостям по серебряному кубку, как у хозяина, и налил обоим белого вина из серебряного кувшина емкостью литра полтора. Такие редко сейчас делают. Обычно начинают литров с трех. У князя Литовского кубок был наполнен наполовину темной жидкостью, явно не вином, наверное, настоем трав. Скорее всего, мое предположение о больных почках верно.

Пока слуга наливал нам, его господин полюбопытствовал:

— Ты католик?

— Бог один. Разные только обряды, — дал я уклончивый ответ.

Хозяин шатра скривил тонкие губы в подобие улыбки. Он, сын жрицы, до тридцати двух лет был язычником и, уверен, оставался им до сих пор. В силу политической необходимости крестился по католическому обряду, став Вигандом, через два года по православному, превратившись в Александра, и еще через два опять по католическому, сохранив предыдущее имя, но всегда называл себя Витовтом и требовал именно так обращаться к нему.

Вино оказалось токайским, о чем я, отпив пару глотков, и объявил восторженно:

— О-о, венгерское!

Витовт, улыбнувшись снисходительно, произнес иронично:

— Я был уверен, что, кроме меня, никто в этих краях не разбирается в хороших винах! — и спросил: — Пил в Италии?

— Мама говорила, что это вино князей и князь среди вин, — якобы припомнил я.

— Она была умной женщиной, — похвалил хозяин шатра и посмотрел неодобрительно на своего кузена, который осушил бокал залпом и показал жестом слуге, чтобы наполнил заново.

— По мне, любое вино хорошее! — беззаботно молвил Лугвений Ольгердович и сообщил, с какой целью привел меня: — Он знает, как захватить город, но не знает, нужно ли это тебе. Ответь ему.

— Нужно, — подтвердил Витовт и спросил меня: — Как ты собираешься это сделать?

— Вышибу тюфяками ворота, — коротко ответил я.

— А сумеешь? — последовал второй вопрос.

— Делал неоднократно, когда воевал в армии Тамерлана, — сообщил я.

— Тогда приступай, — разрешил он. — Помощь какая-нибудь нужна?

— Только мостки, чтобы через ров перекинуть, когда пешие воины пойдут на штурм города, — ответил я.

— К утру будут готовы, — твердо пообещал великий князь Литовский.

Я сразу поверил, что даже с запасом сделают.

До вечера слух о том, что будем штурмовать город с помощью тюфяков, разлетелся по всему нашему лагерю. Кое-кто уже видел, как стреляют из нынешних кулеврин, которые не сильно отличались от азиатских модф, как по изготовлению, так и по скорости и точности стрельбы, и к предстоящему мероприятию относился с юмором. Остальные приставали к моим артиллеристам с расспросами. Те отвечали в меру своей фантазии, порой приукрашивая настолько, что у меня уши заворачивались. В принципе они просто предсказывали будущее артиллерии.

Утром батарея выдвинулась на позицию напротив западных ворот. Пушки разместили метрах в трехстах от них, чтобы стрелы и болты не долетели и не требовались защитные сооружения. Позади и с боков разместились зеваки. Можно сказать, что вся наша армия за исключением караульных подразделений. Прибыл и Витовт, великий князь Литовский, расположившись в своем кресле с подставкой для ног на холмике метрах в двухстах от батареи. Рядом с ним на другое кресло сел кузен Лугвений. На крепостных стенах тоже было людно. Не удивлюсь, если их ночью проинформировали о предстоящем мероприятии. У нас есть в городе, так сказать, предусмотрительные люди, у тевтонов — предприимчивые в нашем лагере. Все, включая врагов, ожидали, что мы будем долго и нудно заряжать кулеврины, а потом как бабахнем, выхлопнув клубы черного дыма и выпустив округлую каменюку, которая полетит, никто не знает куда, после чего на пару часов наступит антракт с перезарядкой.

Реальность оказалась неожиданной для них. Зарядились мы за пару минут картечью. Я сам навел пушки на верхние части надвратной башни и крепостных стен по обе стороны от нее, где желающих зрелища было больше всего. Они пришли без билетов, поэтому будут оштрафованы.

— Батарея, залпом пли! — скомандовал я.

Пушки выстрелили разом, что бывает очень редко. Дыма выбросили немного. Когда делал эти заряды, у меня было мало селитры и хороший запас хлопка. Получились компактнее за счет большего количества бездымного пороха. Само собой, зевак на башне и стенах, как ветром сдуло. Те, кто находился рядом с батареей, стояли с открытыми ртами. Князья Витовт и Лугвений встали то ли с перепугу, то ли от удивления, то ли из желания получше увидеть, хотя смотреть, в общем-то, не на что, потому что раненые и убитые скрыты от нас. Тишина длилась пару минут, после чего загомонили не столько радостно, сколько испуганно. Те, кто умел думать, делать выводы, поняли, что в военном деле наступил перелом. Теперь горстка людей с безопасного расстояния сможет убивать десятки, сотни и даже тысячи врагов, и никакие доспехи не защитят от них.

Перезарядка ядрами, наводка на ворота — и второй залп немного вразнобой. В обеих створках, темно-зеленых с коричневатыми пятнами ржавчины, появились пробоины, но в левой две, а в правой одна, зато шире. Как я и предполагал, тоннель не был засыпан. По крайней мере, до уровня нижнего отверстия, которое было на высоте метра полтора от земли. После