Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Первый раз Терентий высказался в спорах, которыми был линкор переполнен от погребов до топов мачт. Накипело у него на душе после недельного отпуска.

Степан Петриченко, старший писарь, зазвал его к себе, в каютку-канцелярию, угостил папиросой из настоящего табака, спросил:

– Ты Терентий, а как по отчеству?

– Максимыч.

– Ну, значит, мы два Максимыча, – усмехнулся Петриченко, прищурясь. – Ты в кубрике говорил про отбираловку в деревне. Давай-ка изложи подробно. Как там было.

Терентий изложил, ничего не упуская.

– Какой уезд? Петергофский? – Петриченко качнул головой. – Это под Питером! А что в глубинке деется! Из Питера приезжал человек, сказал, что в Тамбовской губернии большое восстание началось.

– А кто восстал? Крестьяне?

– Да. Слушай, Максимыч, давай-ка мы введем тебя в судовой комитет.

Терентий не возражал. Хотя имел понимание, что не его это дело – заседать в комитете. Ну да ладно, там военморы собрались не из тупых. Дальномерщик Маврин, например, – это ж голова! Полтора десятка тельняшек и синих воротников, полтора десятка крикливых глоток, а рассуждений о текущем моменте – не меньше, чем верст до Луны.

Однажды после вечернего чая Терентий отправился к Редкозубовым. В гости не в гости (какие теперь гости?), а так – навестить по знакомству. Но по правде, очень хотелось ему с Капой, «княжной Джахавахой», повидаться. Да был и подходящий предлог – ведь обещал принести ей для прочтения хорошую книгу «Овод». Вот он подкрутил усы и пошел на Соборную, ныне носящую имя главного большевика Карла Маркса.

У Федора Редкозубова кровоподтеки почти сошли с лица. За столом, за выпивкой, он выразил опасения – выдачу продуктов опять сократили, в Питере неспокойно, а тут в артмастерской разговоры пошли, будто советская власть скоро кончится, к весне падет.

– Не кончится она, – высказал Терентий свое мнение. – Вот только надо перевыборы сделать. Чтоб народно… народовластие, – не сразу выговорил трудное слово, – а не власть одной только партии…

– Да ты сам кто? В какой партии состоишь?

– Ну, состою, – неохотно ответил Терентий. – Нас, которые Юденича не пустили в Питер, почти всех записали в большевики. А для них я никто…

– Для кого? – не понял Редкозубов.

– Ну, для вождей. У них – «что хочу, то и ворочу». Я какие-никакие продукты вез из своей деревни, так на станции заградотряд все отобрал.

– А вы, чем отдавать, взяли бы и съели, – сказала Капа.

Она тоже сидела за столом, слушала, что мужчины говорят. И на Терентия поглядывала с легкой улыбкой. В ее светло-карих глазах озорство было, игра… а может, просто любопытство к жизни.

– Что ты несешь? – строго сказала дочери Таисия Петровна.

А Терентий усмехнулся:

– Да и надо было схарчить, всего-то один мешок. А я не догадался.

Он Капе подыгрывал. Очень ему нравилось, как она хохочет, запрокидывая кверху голову, и русые ее кудри, казалось, тоже смеялись.

Еще перед тем как сели за стол, Терентий вручил ей хорошую книгу «Овод». Капа стала ее листать, а он сказал:

– Слушай, княжна Джахаваха…

– Джаваха! – поправила она.

– Пускай так. Ты граммофон послушать хочешь?

– Граммофон? – Капа вскинула на Терентия любопытствующий взгляд. – А у тебя есть?

– Откуда? У нас одна только музыка – дудки боцманов. А у моего брата есть. Он на Песочной живет.

Тут следует уточнить. Не было, конечно, у его двоюродного брата Сергея Елистратова никакого граммофона. Но уже полгода жил Сергей у одной вдовы, довольно еще молодой, хоть и старше его лет на десять, по имени Василиса Васильевна. Вот у нее, обладавшей крупным телосложением, хорошей работой в морской хлебопекарне и комнатой с отдельной кухней, был граммофон и несколько пластинок к нему. Этот редкостный предмет еще до германской войны привез из Петербурга муж Василисы, ныне покойный инженер из службы связи кронштадтского телеграфа.

– На Песочной? – Капа чуточку подумала, часто моргая. – Не знаю… Может, на полчасика…

– Полчасика – это мало. – Терентий явно видел, что ей хочется послушать граммофон. Да и кому не захочется! – На один час, никак не меньше.

– Не знаю… А в какое время?

Он назначил Капе встречу на четверг, в полвосьмого, знал, что у Василисы на работе по четвергам вечерняя смена. А Сергея, братца, попросил в этот вечер где-нибудь «прошляться» часа два и взял ключ от квартиры. «А-а, девахой обзавелся, – подмигнул ему Сергей, большой любитель женского пола. – Давно пора, Терёшка».

У Терентия по этой части опыт был незначительный: случайное знакомство в Питере с девицей-комсомолкой (она прислуживала в семье богатого домовладельца, в восемнадцатом владелец лишился своих домов и бежал куда-то на юг, а девица всей душой и телом устремилась в революцию). Она, бойкая и языкастая, нравилась Терентию, но их связь была недолгой: как-то заявился он в неурочный час к своей Аглае на Малую Подьяческую и застал ее в постели с ихним секретарем ячейки. «А что такое? – сказала Аглая в ответ на матерный упрек Терентия. – Не старое время, свободная любовь теперь».

«Свободная любовь»! Он уже не раз это слышал. Чуднó ему было от «теории стакана воды» – то есть от того, что вступить в половую связь так же просто, как выпить стакан воды. В деревне Систопалкино как-то было иначе.

Нет, не было у Терентия намерения затащить Капу в постель. Она ж еще такая молоденькая, семнадцать лет с половиной. «Но может, погуляем, – думалось ему. – Я подожду, Капа в будущем году школу окончит, а потом будет же и моя де-мо-билизация…»

Неясность насчет будущего времени, конечно, имелась. Но, как солнце сквозь туман, просвечивало и что-то хорошее, без чего и жить не стоило.

Капа пришла в овчинном тулупчике, румяная с мороза и, как бы сказать, настороженная, что ли. От чая отказалась и, сняв тулуп, села у комода, на котором стоял граммофон – полированный ящик с большой (почти как у паровоза) трубой приятного золотистого цвета. Терентий завел его ручкой и опустил иглу на закрутившуюся пластинку.

«Не уходи, побудь со мною, – раздался из трубы женский низковатый голос. – Пылает страсть в моей груди…»

– Ой, это Анна Вяльцева! – сказала Капа.

Подавшись юной фигурой к граммофону, она слушала со вниманием. «Снег пушистый, ночь морозная кругом», – пела знаменитая певица. «Опьянела я невольно… Сердцу больно…»

Так они и шли, песня за песней, и все жалостливые, хорошие, про страдающее женское сердце. Вдруг с четвертой пластинки раздался страстный мужской голос, тоже с жалобой: «Апре туá жё н’орé плю д’амур…»

– На немецком, что ли, поет? – спросил Терентий.

– Не знаю. – Капа внимательно слушала. – Мы в школе немецкий проходим. Нет, непохоже.

– Амур – река такая есть в Сибири.

– А по-моему, «амур» – это «любовь».

– Пускай будет по-твоему.

Терентий, когда эта песня закончилась, перевернул пластинку. Грянула звучная музыка без слов – ритмичная, будто