Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

«не брила, а выдирала»). А себе – пару роскошных больших блокнотов с золочеными гербами и бумагой белее снега, на такой бумаге только любовные письма писать.

В этом отделе одна продавщица – миловидная, с прекрасной фигурой – говорила по-русски с забавным акцентом. Мы поболтали, пошутили, и я вижу, что мой Леонид Петрович возымел, так сказать, и иные намерения (кроме шуток). Он продолжал трепаться со смеющейся фрекен (нет, по-фински «девушка» – как-то иначе), а я вышел из универмага и закурил. Подожду Мещерского, пока не выкурю папиросу. А не появится – черт с ним. Пойду домой, на «Иртыш».

И вот я стою, курю, весь такой благоудовлетворенный. Ну как же: всем подарки куплены. Похоже, без ремонта нам не обойтись, и после праздников «щука», старушка наша, уйдет в Кронштадт. И уж я постараюсь, чтобы вручение подарков прошло весело. Ха, лучшее время для подарков – это, известное дело, война.

Тут подъезжает зеленый грузовичок с дровами вместо бензина. Двое юнцов начинают его разгружать, а из кабины вылезает тот самый шофер в очках и черном берете, русский финн (или финский русский?). Он подходит ко мне:

– Здравия желаю, господин офицер.

– Здравствуйте, – отвечаю. И предлагаю ему закурить. У них же трудности с табаком.

Он вытягивает папиросу из пачки «Беломора», сдержанно благодарит. Я докуриваю свою, а Мещерского все нет; ну, не буду ждать этого ловеласа, пойду.

Но что-то меня удерживает. Сам не понимаю почему.

– Как вас зовут? – спрашиваю шофера.

– Терентий.

Заплевав по нашей привычке окурок, кидаю его в урну и кивком прощаюсь с этим Терентием, но тут он говорит:

– Знаете, господин офицер, я служил на русском флоте.

– На каком корабле? – спрашиваю.

– На линкоре «Петропавловск».

– Он теперь называется «Марат».

– Знаю.

– И кем вы там служили?

– Гальванёром. В первой башне.

– Вот как. А… в какие годы вы служили на «Петропавловске»?

– В двадцатом и двадцать первом.

Он смотрит на меня сквозь очки немигающим взглядом, и, знаете, мне становится не по себе. Я начинаю понимать…

– Вы, наверно, слыхали о восстании в Кронштадте? – говорит он гулким голосом.

– Конечно, – отвечаю. – Кронштадтский мятеж. Вы… вы участвовали в нем?

– Да.

Ни к чему продолжать разговор с бывшим мятежником. С беглым, вероятно, матросом. Ну его на хрен! Если наши узнают, неприятностей не оберешься…

– Послушайте, Терентий, – говорю, понизив голос, – я строевой офицер, политика меня не касается. Но вы… э-э… вам надо знать, что Кронштадтский мятеж… ну, у нас к нему отношение отрицательное. Малограмотная матросская масса пошла на поводу у белогвардейского генерала, связанного с Антантой…

– Да откуда? Все не так, господин офицер. Если матросы и шли на поводу, то – у нужды, у плохой жизни…

– Плохая жизнь! – говорю раздраженно. – А какая она могла быть после Гражданской войны, когда разруха и…

– Да кончилась же война, а крестьян продолжали давить, отнимали посевы… у меня, то есть у матери моей, лошадь увели…

– Не собираюсь с вами спорить. Был антисоветский мятеж в Кронштадте, вам удалось бежать в Финляндию…

– Не было антисоветского мятежа в Кронштадте, – говорит этот тип, выпятив упрямый костистый подбородок. – Было восстание, потому что большевики всю власть у Советов захватили… все только себе… А мы как раз советскую власть хотели восстановить, переизбрать в Кронштадте совет…

– Это ваши отговорки. Только слова.

– Нет, не только слова. Есть докýменты.

– Да какие докумéнты? Если и есть, то они засекречены.

– Я сохранил докýменты ревкома. Могу показать. Если пожелаете.

– Нет. Не желаю.

– Никогда, – шофер отводит взгляд в сторону. – Никогда люди не хотят знать правду.

Я уже повернулся уходить, какого черта… но эти его слова зацепили меня… Знать правду! Да именно этого я и хочу… всегда хотел…

– Послушайте, – говорю Терентию, шагнувшему к своему грузовичку, – ну и где ваша правда? Где документы?

Он смотрит, не мигая, сквозь очки.

– Я живу, – говорит, – тут недалеко. Пятнадцать минут езды. За полчаса все прочтете, и я отвезу вас обратно, куда скажете.

Знаю, нельзя было ехать. Нас предупреждали: никакого общения с местным населением. Да и без указаний ясно: страна воевала против нас, здесь полно врагов, очень возможны провокации, держи ухо востро, старлей Плещеев.

Но этот Терентий не похож на врага… черт бы его побрал, беглого мятежника… с его «докýментами»…

Но ведь интересно взглянуть…

Нельзя ехать! Но я совершаю безрассудный поступок – иду к кабине грузовичка, залезаю и кладу на колени портфель, набитый подарками, и коробку с куклой. Уж она-то, думаю, закрыла глаза, чтобы не видеть моей глупости…

Терентий отпускает мальчишек, закончивших разгрузку, и заводит мотор. Двигатель тарахтит, в кабине пахнет как в натопленной комнате. Едем по широкому проспекту, сворачиваем на тихую улицу с редкими прохожими, вот небольшая площадь со стаей голубей, еще поворот – останавливаемся у трехэтажного дома, на его углу читаю на синей табличке название улицы: Lönnrotinkatu.

Входим в подъезд, очень чистый, не пахнущий кошками, и на третьем этаже Терентий отпирает дверь своей квартиры:

– Пожалуйте, господин офицер.

Он вешает мою шинель, кладет на подзеркальник мою поклажу и, пригласив в комнату, зовет:

– Аннели!

Из кухни выходит женщина средних лет, худощавая, в темно-красном платье, с валиком белокурых волос над выпуклым лбом. Она удивленно таращит бледные глаза, Терентий что-то говорит ей по-фински, и она улыбается мне:

– Здарасте.

– Здравствуйте, – отвечаю.

И тут бросается в глаза столик желтого дерева у окна, а на нем большая фотография на картонной подставке: сидит скуластый матрос в бескозырке с надписью на ленте «Петропавловскъ», с суровым лицом, с закрученными кверху усами, а рядом, положив ему на плечо руку, стоит улыбающаяся девушка в длинном темном платье с белым поясом на тонкой талии.

Глава девятнадцатая

Кронштадтский лед

С парохода, прибывшего из Ораниенбаума, Федор Редкозубов сошел в хорошем расположении духа. А чего? Удачно съездил, навестил Сашку Семенцова, друга и соседа, – Сашка, моторист гидроотряда дивизиона, записку прислал с оказией: приезжай, мол, дело есть. Вот он, Федор, и поехал к нему в Ораниенбаум. А дело было не просто хорошее, а – лучше и не бывает. В гидроотряде получен спирт, давно обещали, наконец привезли и стали его делить по справедливости – сколько на уход за техникой, а сколько и кому на руки. Дележ спирта – важное дело, сами знаете.

Сашка ему, Федору, налил почти полную четверть. Ну, жизнь! Само собой, выпили они и поговорили. Про питерские волнения высказался Сашка, что правильно требуют на рабочих собраниях от власти, чтоб прекратила снижать выдачу хлеба, два с половиной фунта – это что, разве проживешь, не меньше трех фунтов должно быть. А он, Федор, подтвердил, что и в Кронштадте недоволен народ, война кончилась, а где же улучшение жизни, и на кораблях неспокойно,