Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

пьян и надерзил задержавшему его начальнику патруля, и настроение становится еще хуже, а потом нелегкая приносит на лодку флагштурмана бригады, и он обнаруживает неоткорректированную карту западной части Финского залива, и опять нагоняй, и настроение становится хуже некуда.

А женатый человек? Ну все наоборот. Он просыпается утром, и первая мысль: «Сегодня вечером помчусь домой, обниму и расцелую милую, ненаглядную, а дела – ну что дела, сколько успею сделать, столько и сделаю, а радист Петькин, сами знаете, товарищ замполит, квартальный пьяница, раз в квартал непременно напьется, а специалист-то он хороший, ладно, ладно, усилю воспитательную работу среди него. Ну а насчет неоткорректированной карты, то ваше замечание, товарищ флажок, принимаю, виноват, но сами знаете, что не к спеху западная часть Финского залива наглухо отгорожена и пока недоступна, лодки стоят в оперативной паузе, так ведь? Конечно так». И ничто не может испортить настроение, потому что тебя держит на плаву душевное равновесие. Ты знаешь: вечером тебя ожидает радость.

И вот он, вечер. С кораблей, стоящих в Средней гавани, доносится перезвон: три с половиной склянки, половина восьмого. Весенний ветер резким порывом срывает с головы фуражку, но я ее подхватил. Да я все, что хотите, удержу, не то что фуражку. Я иду, бегу к милой, ненаглядной – к своей жене! Расступитесь, люди и корабли!

И вот я на улице Карла Маркса своим ключом отпираю дверь и вхожу в темноватый, пахнущий стиркой коридор, и соседка Игоревна, выглянув из кухни, делает мне привет мокрой от стирки рукой.

И вот я дома! Федора Матвеича нет, он со своими слесарями-монтажниками ремонтирует пушки на северных фортах. А Маша – вот она! Только что пришла с завода и, так сказать, приняла вахту от Тамары Корзинкиной, которая сегодня присматривала за Валентиной. Я обнимаю Машу и целую, целую, а Тамара, маленькая, худенькая, стоит и смотрит на нас, улыбаясь. Я и ее чмокаю в щечку.

– Целовальник! – восклицает Маша. – Не можешь без поцелуев?

– Не могу, – говорю и, подняв Валентину, целую и ее в теплую русоволосую головку. – Между прочим, целовальниками называли не тех, кто целует, а тех, кто в трактирах водку продавал.

– Тоже мне, – смеется Маша, – водочный знаток!

Тамара прощается и уходит, провожаемая плачем Валентины. Ей бы только поплакать, покричать – на редкость голосистый ребенок. Я предсказываю: Валентина станет знаменитой певицей или, может, пропагандистом обкома партии.

– Почему пропагандистом? – удивляется Маша.

– Потому что они с утра до ночи пропагандируют, им крепкий голос нужен.

– Остряк-самоучка, – смеется Маша. – Посмотри, она уже совсем хорошо ходит.

Валентина на прошлой неделе неуверенно оторвалась от ножки стула и сделала первые шаги. А сегодня, и верно, совсем хорошо… Ох! Побежала вдруг, хотела, наверное, мне показать, какой она молодец, – и упала. Я подхватываю ее, сажаю к себе на колени, она ревет, конечно, не столько от боли, сколько от неудачи – самолюбивая же девочка, – наверное, это у Валентины наследственное…

Отрываю от «Рабочего Кронштадта» полстраницы и делаю бумажного голубя. Игрушек у Валентины нет, где их взять, игрушки? А бумажный голубь, пущенный мной в Машу, заинтересовывает девочку. Она сползает с моего колена и пускает голубя туда и сюда – и, довольная, хохочет.

Маша разогревает на кухне и приносит ужин – кашу из перловой сечки и чай с белыми конфетами-подушечками (у них красивое название – пралинé). А я добавляю к этой пище богов банку консервированной колбасы (ленд-лиз!). И мы ужинаем всем семейством, я отпускаю шуточки, и, знаете, пусть хоть трава не растет, а мне хочется, чтобы так она и шла – жизнь.

Ну а потом Маша укладывает Валентину – ей спать пора. Вскоре девочка засыпает с бумажным голубем в руке.

И настает прекрасное время любви.

Мы лежим, отдыхаем, у Маши глаза закрыты, а зацелованные губы чуть приоткрыты в улыбке.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю.

– О тебе.

– Прекрасный предмет для размышлений, – одобряю я. – Ну и что ты надумала?

Маша молчит. Как хочется мне услышать слова любви. Знаю, она тоскует по Травникову. По какому-то негласному уговору мы не говорим о нем: больная тема. Знаю и понимаю: вытеснить Вальку из ее головы (и, конечно, из сердца) невозможно. Я и не пытаюсь вытеснить. Но – слаб человек! – глухо ворочается в бесстыдной глубине сознания неутоленное чувство соперничества… Маша прекрасно ко мне относится, но… вот эта тихая грустная ее улыбка и опущенный взгляд…

– Вадя, вот что я надумала. Вчера в «Ленправде» была заметка, что университет вернется в Ленинград из эвакуации. Из Саратова.

– Когда вернется?

– Наверно, к началу учебного года. К сентябрю.

– Понятно. И ты хочешь…

– Да, хочу восстановиться на филфаке, продолжить учебу. Как ты отнесешься?

– Дело хорошее, – говорю. – Но…

– Да-да, как быть с Валентиной, понимаю твое «но». Конечно, невозможно. А если перейти на заочное отделение?

– То есть продолжать работать на заводе и учиться заочно? Маша, это нагрузка огромная.

– Я выдержу.

– Ты ведь и в заводском комсомольском комитете…

– Ну и что? Не каждый же день там заседания.

– Машенька, – говорю. – Конечно, ты выдержишь. Чем я могу тебе помочь?

– Своим одобрением! – Она прижалась ко мне. – Спасибо, Вадя.

– Знаешь, – говорю, помолчав, – Ройтберг, наш замполит, предложил мне вступить в партию. Он хочет сделать лодку коммунистической. Знаешь, что он мне сказал? «Если твоя жена живет на улице Карла Маркса, то политически непонятно, почему ты беспартийный».

– Так и сказал? – Маша смеется. – Какой умный дяденька!

На Красногорском рейде в первых числах июня шла у нас, экипажа «щуки» капитана второго ранга Кожухова, основательная тренировка. Погружения, всплытия, учения по живучести (заделка условных пробоин) отрабатывались по всем правилам. Да и то надобно признать: за год стоянки у причала мы, конечно, не растеряли боевой опыт, но несколько расслабились. К тому же на лодке появилось молодое пополнение – два торпедиста, электрик и гидроакустик. Ушел на повышение минер (командир БЧ–2–3), на его место назначили молодого офицера, не бывавшего в боях.

Белые ночи разливали над нами сказочный жемчужный свет, но – звонки боевой тревоги врывались в сказку. Команда «К погружению!» – длинный звонок – грубые хлопки открываемых кингстонов главного балласта – длинный ревун – открываются клапанá вентиляции – надолго уходим под воду…

Словом, две недели усиленной боевой подготовки.

Утром 9 июня покидаем рейд Красной Горки. Утро тихое, мягко освещенное солнцем. Дизеля бодро стучат, тянут басовую ноту: «До-мой, до-мой!» Я на мостике докурил папиросу и шагнул к рубочному люку, спуститься в центральный пост, как вдруг впереди слева сверкнуло и удар страшной силы потряс небо и море. Рокотало грозное эхо, – и опять удар, и еще, еще…

– Форт Обручев бьет, – сказал Кожухов, глядя в бинокль.

Канонада нарастала.

– Похоже, работают все северные форты, – сказал Мещерский. – Ну, дело дошло до Финляндии.

Так оно и было.