Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Весь день 9 июня артиллерия била по переднему краю финнов, а ранним утром 10 июня, после часовой артподготовки, войска Ленфронта под командованием генерала армии Говорова прорвали первую линию финской обороны и начали наступление на Выборг.

Это наступление нас, подводников, очень касалось: если Финляндия будет выбита из войны, то откроется нам возможность пройти шхерными фарватерами вдоль финского побережья – с севера обойти чертовы заградительные барьеры и прорваться в Балтику. Ведь так? Пора, ребята, пора! Сколько можно торчать у стенки?

На третий день после возвращения с учений отправился я вечером домой, к своей жене. Вышел из-под арки Купеческой гавани, уголком глаза увидел: с площади Мартынова идет патруль, трое в армейской форме. Ну, мне-то что, пусть идут. Я не краснофлотец, к которому непременно придерутся: куда идешь, почему у тебя клинья в брюках, и все такое. Поворотил на Карла Маркса, и вдруг:

– Товарищ лейтенант, остановитесь!

Гляжу на начальника патруля, рослого детину с лейтенантскими звездочками на полевых погонах, на его толстогубую – и такую знакомую! – улыбочку.

– Паша, – говорю, – это ты? Здорóво!

Мы обнимаемся с Пашей Лысенковым. Он трогает пальцем орден, привинченный к моему кителю:

– А-а, уже Красную Звезду заработал. Ну, шустёр.

– Да, – говорю, – мы, подводники, шустрые ребята.

– А-а, подводник. А я как был в морской пехоте, так и остаюсь. Командую ротой в Двести шестидесятой бригаде морпехоты.

– Молодец, – говорю и достаю пачку «Беломора».

Мы закуриваем. Только я пустился в воспоминания (нам есть что вспомнить), как Лысенков меня прервал:

– Вадим, ты Борькин архипелаг знаешь?

– Имеешь в виду Бьёркский архипелаг в Выборгском заливе?

– Ну да. Мы его зовем: Борькин.

– Конечно знаю. Я же штурман, мне положено знать. Ну и что Борькин архипелаг?

– А то, что наша бригада будет его брать. Такой слух имеется. Как только Ленфронт Выборг возьмет, так и мы пойдем брать острова.

– Понимаю, Паша. Там у входа в Выборгский залив остров Бьёрке, он сильно укреплен. Оттуда финны наши корабли обстреливают. Из Бьёркезунда их катера налетают на наши коммуникации.

– И нам так объясняли. Значит, будем десант высаживать на Борьку.

– Желаю тебе успеха, Паша.

– Слушай, а как твой друг, ну, Травников, он тоже подводник?

– Погиб Травников. Его лодка не вернулась из боевого похода.

– Жалко. Крепкий был боец, – говорит Лысенков, щурясь от табачного дыма. – Вадим, а ведь наши отцы когда-то, в двадцатые, вместе учились на курсах красных командиров. Ты знаешь?

– Знаю, что отец учился на курсах.

– Ну, твой не доучился. В писатели пошел. А мой эти курсы окончил.

– Так он служит на флоте?

– Ну да.

– А где?

– В особом отделе. – Лысенков затоптал сапогом выкуренную папиросу. – Ну, подводник, давай. Пока!

Пожали друг другу руки. Лысенков со своими патрульными двинулись на Июльскую неторопливым «комендантским» шагом. А я заторопился на Карла Маркса.

Белые ночи июня сорок четвертого года были расстреляны артогнем в Выборгском заливе. Выборг пал 20-го, а в ночь на 21-е разведотряд высадился на Пийсари – длинный остров в Бьёркском архипелаге. Завязался бой, финны пытались сбросить десантников в узкий пролив Бьёркезунд, отделяющий Пийсари от полуострова Койвисто, в проливе схлестнулись пушечным и пулеметным огнем финские канонерки и бронекатера Балтфлота. Под прикрытием дымзавес, медленно тающих в ночном влажном воздухе, тендеры с десантниками 260-й бригады шли к Пийсари. К утру 23 июня этот остров был, как говорится на военном языке, очищен. Десантники высадились на остров Бьёрке, имевший тяжелую артиллерию и хорошо укрепленный. Но бой был недолгим, финны покинули остров, к ночи на 24-е был очищен и он, и соседний остров Торсари. Тяжелые орудия финны взорвать не успели, только замки вынули. В ночь на 27 июня морпехи 260-й бригады закончили захват Бьёркского архипелага. В начале июля был полностью очищен Выборгский залив – все его острова.

Финляндия капитулировала в сентябре. 19-го подписали акт о перемирии. А 25 сентября на острове Лавенсари – на знаменитом (в кругу балтийских моряков) Лаврентии – произошла встреча, еще недавно совершенно невозможная. Штабные офицеры Балтфлота сели за стол со штабными чинами военно-морских сил Финляндии. От финнов потребовали подробных сведений о минных и прочих противолодочных заграждениях и о выходных фарватерах, ведущих в открытое море. Более того, финская сторона приняла обязательство: их лоцманы будут выводить в море наши подводные лодки.

Вы понимаете? К чертовой матери барьеры, перегородившие Финский залив! По чистой воде, не опасаясь мин и сетей, пойдут субмарины в Балтику – на оперативный простор.

– Ой, Вадя! Привет! А я только полчаса как приехала из Питера!

Мы поцеловались, и Маша, усадив меня, стала рассказывать о своей поездке в Ленинград. Валентина, сидя у нее на коленях, рассматривала цветные картинки в книжке, привезенной Машей, и лопотала что-то. А Федор Матвеевич лежал, одетый, на своей тахте с закрытыми глазами – то ли спал, то ли думал о чем-то. Он в последнее время помрачнел, помалкивал – как будто прислушивался к чему-то, происходившему в глубине организма.

– …Полнó народу в электричке, – говорила Маша, а я с удовольствием смотрел на ее оживленное лицо, – ну как до войны! И трамваи переполнены, толкотня, а я, как дурочка, радуюсь: ах, хорошо, совсем как раньше, до войны, толкаются! – Маша смеется и продолжает: – Приехала в университет, иду в деканат филфака, вдруг в коридоре меня окликают. Смотрю – военный, но без погон, с палочкой, в лице что-то знакомое, но страшный шрам по щеке. Захромал ко мне: «Что, не узнаешь?» Я скорее по голосу его узнала: Юрик Чесноков! Был у нас на факультете такой студент, страшно головастый…

– Я его помню, – говорю, – комсомольский активист. У него уши торчали.

– Неужели помнишь? Ну и память у тебя! Юрик был зенитчиком, в каком-то знаменитом полку, попал под бомбежку, ужасно изранен. Належался в госпитале, вернулся на филфак. Пошел со мной в деканат – помочь, если надо, но не потребовалась помощь, там секретарем, как до войны, Полина Михайловна, она меня помнила, занесла меня в список студентов, возвращающихся к учебе. Насчет заочного отделения пока неясно, но, наверное, будет. Ой, как хочется учиться! Юрик говорит: «Пойдем в фундаменталку, книг возьмешь. Я, – говорит, – знаешь какого поэта для себя открыл? Аполлон Григорьев. Просто замечательный!» А я не могу, тороплюсь на электричку в Ораниенбаум – чтоб не опоздать на рейсовый пароход на Кронштадт. «Как хорошо, – говорю, – что ты живой…» А в Ленинграде как стало! Чисто, трамваи ездят, и никаких обстрелов! Ну – жизнь!

– Здóрово! – Я тоже радуюсь. – Здóрово, Маша, что ты опять студентка.

А она только тут заметила, что у меня тоже произошло некоторое изменение:

– Ой, Вадик! У тебя на погонах третья звездочка. Ты теперь старший лейтенант?

– Да. Вчера пришел приказ. Теперь, – говорю, – никто не скажет, что я не хватаю звезд с неба.

Маша смеется и начинает