Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

хлопотать с ужином. Редкозубов поднимается с тахты и объявляет, что надо обмыть новую звездочку, «иначе проку нет». Он ставит на стол бутылку со спиртом. Вдруг, согнувшись и морщась, потирает живот.

– Дед, – встревожилась Маша, – что с тобой?

– Ничего. – Федор Матвеевич выпрямляется. – Первомайский, – говорит он, прижав трехпалую ручищу к животу.

– Что – Первомайский?

– Да вот, вспомнил наконец, как теперь форт Тотлебен называется. Там, на Тотлебене, возни было много. С двумя пушками. Ничего, сделали, лейнера поменяли. Какой Первомайский, какой Красноармейский – запутаешься. Раньше ясно было: Тотлебен – значит Тотлебен. Садись, Вадим, обмоем, как положено.

Обмыли мы, значит, мою третью звездочку, и тут я выкладываю главную новость:

– Ухожу в Финляндию.

Маша тихо ахнула и уставилась на меня. Я пустился объяснять обстановку. Финны проведут своими шхерными фарватерами наши лодки в Хельсинки. Там будем временно базироваться. Оттуда выходными фарватерами выйдем по ту сторону противолодочных барьеров. Теперь, когда Ленфронт взял Таллин и очистил от немцев южный берег, когда и северный под нашим контролем, Финский залив – снова наш. Уже тральщики начали тралить «суп с клецками». Ну а лодки выйдут из Хельсинок в открытое море и вступят в дело.

– Понятно? – спрашиваю, закончив изложение обстановки.

Маша кивает, глядя на меня своими удивительными глазами с золотым пятнышком в правом. И брови высоко вскинула.

– Как придем в Хельсинки, напишу тебе, – говорю.

Она кивает. И все смотрит, смотрит молча. Спазм, что ли, запер ей горло…

– Машенька, – говорю, накрыв ладонью ее руку на столе, – не тревожься, милая. Все будет хорошо.

Это легко сказать – «не тревожься».

Я недолго сидел дома: перед выходом в море всегда много дел. Когда, простившись, нацеловавшись, я уходил, Валентина громко заплакала. Такая у нее манера: как только кто уходит, так она в плач.

Берег то скрывался из видимости, то вновь появлялся – темная островерхая полоска леса. Тянул с берега ветер, пахнущий дымом, непролившимся дождем, осенью. Островки, поросшие сосняком, проплывали по обоим бортам.

Мы шли финскими шхерами: тральщик БТЩ с финном-лоцманом во главе колонны, а за ним наша «щука» и еще две. Я стоял на мостике и, можно сказать, впитывал в себя морскую дорогу в Хельсинки. Вглядывался в вехи на извилистом фарватере, отмечал в блокноте градусы поворотов и время по хронометру.

И было странное ощущение чего-то нереального. Как будто залетели ненароком в другое время, населенное невоюющими людьми, – они живут на зеленых островах, у них много еды, и не нужно никого подстерегать и убивать. Время без войны – какая странная фантазия…

День клонился к вечеру, когда мы вошли в залив, в глубине которого стоял город Хельсинки. Слева тянулся остров с длинным приземистым строением, это был Свеаборг, когда-то грозная шведская крепость, а теперь просто историческое место давних столкновений. Плыли слева и справа островки, мигали белые и красные огни – и вот открылась перед нами слитная красно-серая масса домов, тут и там проткнутая острыми шпилями церквей.

По тихой воде, под взошедшей полной луной мы подошли к гранитной стенке гавани и ошвартовались за кормой «Иртыша», нашей старой доброй плавбазы, которая причапала сюда несколькими днями раньше.

На «Иртыше» мы и поселились и начали подготовку к боевому походу. Уже ушли отсюда и действовали в открытом море три лодки. Кончилась затянувшаяся оперативная пауза.

Но мы же стояли не где-нибудь в месте, забытом богом, а в столице зарубежного государства. Заграница! Надо бы посмотреть на нее, верно? Какая она? И вот мы с Мещерским отправились посмотреть на эту заграницу. Из Южной гавани вышли на Эспланаду – улицу, посредине которой узкой зеленой полосой тянулся парк. В парке стоял в полный рост памятник пожилому грустному человеку, его фамилия Рунеберг нам ничего не говорила. Две женщины в форменной синей одежде подметали аллею, засыпанную опавшими листьями. Они замерли со своими метлами, уставившись на нас. Да и прохожие пялились – они же никогда не видели советских морских офицеров. Разглядывали нас с таким удивлением, будто из наших ушей валил дым.

Мы вышли из парка на ту сторону улицы, вдоль которой сияли чистым стеклом витрины магазинов. Чего только не было в этих витринах. Стояли манекены женских и мужских фигур в красивых платьях, костюмах; вообще всякой одежды было столько, сколько нужно для того, чтобы одеть с головы до ног не только маленькую Финляндию, но и наш большой Советский Союз, – такая странная и даже крамольная мысль залетела в голову.

Сидящий женский манекен натягивал на длинную ногу чулок – необычайно тонкий, словно сшитый из облака. Вот бы Маше подарить такие чулки, подумал я. Часть жалованья теперь нам будут платить финскими марками, но пока мы не получили, у нас ни копейки не было, вернее – ни пенни.

Остановились закурить у витрин огромного дома, накрытого кровлей из позеленевшей меди. «Stockman» – значилось имя этого универмага на вывеске.

– Посмотри, – говорю, – какие тут роскошные блокноты.

– Не туда смотришь, Вадим, – говорит Мещерский. – Погляди на эту машину.

Небольшой зеленый грузовичок с открытым кузовом, подъехавший к дверям универмага, и впрямь выглядел удивительно: на крыше его кабины лежала, схваченная ремнями крест-накрест, большая вязанка дров. Аккуратно напиленные дрова. Странно! Двое юнцов выгружали из кузова и таскали в дверь универмага картонные коробки с каким-то товаром. За ними присматривал шофер – скуластый человек лет под пятьдесят в черном берете, из-под которого спускались на щеки седые бакенбарды. На нем был серый пуловер грубой вязки. Сквозь очки в черной оправе шофер посматривал на нас.

– У него что, печка в автомашине? – говорю. – Зачем ему дрова?

– Ну как же, – говорит Мещерский. – В Финляндии полно лесов, некуда дрова девать.

– Верно сказали, господин офицер, – говорит вдруг шофер в черном берете на чистом русском языке. – Много дров, а бензина нету.

Голос у него гулкий, как из пустой бочки.

– Вы русский? – спрашиваю.

– Да, – отвечает он. – Газогенераторы у нас на автомобилях. Не бензин, а дрова жгем.

– Жжем, – поправляю. – Так у вас паровые машины, что ли, вместо моторов?

– Почему паровые? – усмехается шофер. – Двигатели внутреннего сгорания, только газовые.

– А много русских живет в Финляндии?

– Немного. Но есть.

– Маннергейм, когда войну начал, вас здорово прижал?

Он смотрит на меня сквозь очки. Переспрашивает:

– Кого прижал?

– Вас. Русских.

– Нет. Как жили, так и живем. Ну, конечно, карты.

– Карточки на продукты?

– Да. Хватает, не голодаем. Вот только с табаком плохо. Курить нечего. Кроме эрзацев, но это дрянь.

Я вытаскиваю из кармана пачку:

– Закуривайте.

– «Беломор», – читает он и осторожно вытягивает из пачки папиросу. – Премного благодарен, – говорит как-то старомодно.

Закурив, он отдает по-фински распоряжение юнцам-грузчикам и сопровождает нас до угла «Штокмана».

– Вот, – говорит, – Сенатская площадь. Кафедральный собор, мы его называем по-старому – Святым