Византийская ночь. Славяне во Фракии - Василий Георгиевич Колташов

решим, брат. Тогда решим… Из Иллирика им не вырваться. Если весной римляне перебросят армию из Азии, мы ее разобьем. Одним натиском разобьем. И тогда у моих воинов будет больше доспехов и добрых лошадей.

«Верно, князь, – сказал себе гот. – Верно, только как мы возьмем столицу? Как и когда? Не лучше ли уйти сейчас за горы, а может, и за Дунай? Кто знает, если авары захотят мстить, что тогда будет? Добычи у нас столько, что слюна у кагана наверняка бежит рекой. Двести гуннов ушли недавно к аварам. Степной правитель все знает о победах, все знает о взятых богатствах».

– Не бойся за аваров, старый волк. – Князь хлопнул гота по могучему плечу. – Я знаю Баяна. Это жадная, но трусливая собака. Все, что сделал я, мог сделать и он. Теперь он боится меня. Боится!

– Слава отважному Даврите! – заревели дружинники.

– Слава храброму Даврите! – поддержал их Феодагат.

Поднял серебряный рог. Выпил, рассеивая сомнения. В этого человека стоило верить. Он храбр, честен, умен. Незачем ему бояться кобыльих детей – аваров. Забылось предупреждение Валента о уязвимости тыла и коварстве римлян, всюду разбитых, загнанных в углы, но не сдавшихся и далеко еще не проигравших.

Покачиваясь, поднялся длинноусый склавин в волчьей безрукавке, наброшенной поверх кольчуги. Друзья загудели. Ударили гусли. Полилась грозная песнь воинов, явившихся из земли гор, болот и лесов. Гимн восхвалял отвагу, дружбу, мужество и богов.

Феодагат сглотнул горьковатую слюну. Мозолистые пальцы его сложились в кулак. Прижались к сердцу. Он пел, сбиваясь не столько в строфах, сколько в словах. Язык боевых братьев звучал знакомо, но трудно. Все было ясно и близко. Гот заплакал. Отважный герой из песни пал в неравной битве на чужой земле.

Накрашенная рабыня подлила ему вина. Он шлепнул ее по круглому заду. Подмигнул. Она засмеялась. Уселась ему на колени. Обвила могучую шею гладкими руками. Слезы о павшем герое высохли. В ход пошла грубая латынь, грубые объятия и грубые ласки.

Даврит обнимал боевых товарищей. Целовал в лоб и уста. Кружился в хороводе, вокруг огромного костра. Казалось, древние боги смеялись вместе с ним, вместе с храбрыми людьми, что он привел в этот чужой край. Ноги мужчин двигались быстро. Не было больше усталости. Не было больше похода, войны и невзгод.

Усатый склавин пел. Звенели гусли. Озорник Боз целовал пышную грудь черноокой служанки. Новые хозяева Балкан пировали. Вырубленный из дерева Перун принимал их подношения при свете факелов. Бородатые варвары резали свиней и овец. Кровью заливали землю подле угрюмого воинственного бога в остроконечном шлеме с широким наносником. Большими глазами смотрел Перун на своих необузданных детей.

– Всегда поровну! – орал Эрманрих. Разрубал очередного барана. Тряс мясом перед носом пьяного друга – склавина Борислава.

– Молнии Перуна, всегда по врагу… – бубнил тот в ответ. Хватал куски. Жевал. Заливал родопским вином.

Пировали все улицы. Пировали дома и стены. Пировали луга и рощи. Ржали лошади. Игриво рубились захмелевшие весельчаки. Бранились неудачливые грабители. Перун простирал свою руку на новые земли. Он отдавал их склавинам, как прежде другие боги даровали их готам и гуннам. Могло ли это быть навсегда?

Добрый Хорс подготовлял похмельное утро.

10

Конь нес Валента вперед. Он чувствовал бегущего зверя. Чувствовал копье. Рука держала его над головой, острое, готовое поразить серну. Трое склавин мчались по сторонам. Всегорд впивался пальцами в шею серого коня. Шептал черные заклинания. Заросли расступались. Хрустел старый папоротник.

Смирный мерин Амвросия едва поспевал позади. Идарий ехал рядом. Его рыжий конь был не менее безразличен и покорен седоку. Рот мальчика растягивался в счастливой улыбке. Их взяли, наконец, взяли на охоту! Позади ребят ехали еще два десятка подростков в доспехах из толстой кожи и остроконечных железных шлемах, с копьями, луками, мечами и топорами. Формально они сопровождали охотников. На деле – проводили в учениях новый день.

«Словно на войну собрались», – подумал Амвросий, оглянувшись. К его седлу тоже был приторочен топорик. Имелся лук. Дротики. Но в глубине души он все равно завидовал этим парнишкам постарше, уже избранным в воины. Вот-вот и они станут дружинниками! Идария не занимали подобные мысли. Он попросту ликовал. Сам воевода взял его на свою охоту. Чего еще было желать в этот день?

Лес замирал. Все живое стихало. Каждый лист и каждая тварь чувствовали опасность, исходящую от людей. Лаяли собаки.

– Святослав, не упусти! – закричал Всегорд. Сплюнул. Опустил копье. – Помогите нам, боги…

Серна вновь уходила.

– Не отставать! – различил юный римлянин голос Валента.

– То-то будет пир! – не переставал радоваться Идарий.

«Иисус, не дай им упустить добычу. Пусть ее настигнет отец. Тебе ведь ничего не стоит раз даровать нам удачу в охоте. Семаргл, донеси мои слова до самого милостивого из богов. Он не любит жертв, но я отблагодарю тебя: брошу в огонь кусок жирного мяса, как ты любишь», – молился Амвросий не дыша[129]. Туника на нем взмокала. Липла к телу. Скребла кожу грубым льном. Седло с непривычки терло мальчику зад. Он терпел и еще многое готов был перенести.

Мягкая земля глотала удары копыт.

– Скорей! Скорей! – закричал сын кузнеца. Пятками ударил в бока животного.

Амвросий повторил движения друга. Мох шептал всадникам пожелание удачи. Боги слышали призывы. Охота обещала хороший конец. Добыче некуда было уйти. Четверка всадников почти настигла серну, выгнала ее на опушку. Дети тоже выбрались к солнцу.

– Чудо, какой день! – радостно воскликнул Идарий. – Спасибо Лешему и Велесу!

Рот мальчика растянулся еще шире. Скоро и ему, сыну лучшего кузнеца в городе, предстояло освоить охоту верхом. Это было намного интересней, чем стрелять по уткам или удить рыбу с Деяном.

Из-за пожелтевших дубов напротив ездоков выскочили загонщики. Зашумели. Застучали палками. Принялись размахивать руками. Серна развернулась. Мелькнули ее маленькие рога на голове с черными полосами и крупное коричневатое тело.

«Только бы не ушла», – взмолился Амвросий.

Просвистело первое копье. Вонзилось в землю. Животное отскочило. Грациозно развернулось и побежало в сторону.

«К скале гонят», – подумал юный римлянин.

– Как они ее! Едва не достали. Видал?

Амвросий хлестнул мерина, потянул уздечку. Послушное животное поскакало влево. Святослав проворно вырвал из земли свое копье. Нагнал товарищей. Идарий отстал от друга, засмотревшись на озерные блики. Вспомнились ночи и дни летних рыбалок, костров, споров и песен.

– Нагоняй! В лес уходит!

Идарий был уже рядом.

– Слушай, – задыхаясь, кричал он, – Рыва нас в горы на войну возьмет. Он мне Перуном клялся. Слышишь?!

– Ага!

– Для засад, говорит, мы в самый раз. Сгодимся. Представляешь!

Снова ворвались в лес.

– Где они?

– Вон!