Отчий край - Константин Федорович Седых

мучительней становилась его тоска по Забайкалью, по прежней жизни. Почти ежедневно выходил он на берег Аргуни, садился на камень или перевернутую лодку и подолгу безотрывно глядел на запад, где над русскими сопками в полнеба пылал закат, пламенели насквозь пронизанные светом багряно-золотые и нежно-розовые облака. Непрерывно меняющие свою раскраску вечерние дали родной стороны с неизведанной прежде силой манили его к себе. Налетающий оттуда ласковый ветер больно бередил душу запахами, принесенными с родимых полей и нагорий.

Никогда Каргин не был слезливым и усердно-набожным человеком. Но в такие минуты хотелось ему раскаиваться и плакать, искать утешения в жалобах и молитвах. Ничего не оставалось иного в его положении, всю двусмысленность и неопределенность которого он хорошо понимал. Для красных он остался отъявленным и непримиримым врагом, а настоящие белогвардейцы не могли простить ему измены атаману Семенову. И теперь, когда испортились его отношения с теми, кого он увел за границу, не договорившись с партизанами, у него почти не оставалось друзей. Захаживали к нему изредка Епифан Козулин да Егор Большак, а сам он бывал только у Гурьяна. С ним они подолгу и откровенно говорили обо всем.

Почти все беженцы горячо интересовались в то время положением в Приморье. Это была единственная оставшаяся в руках у белых область России. Ее заслоняли от красных штыки огромной армии интервентов. Туда отступили из Забайкалья остатки каппелевских и семеновских войск. Приморское земское правительство категорически отказалось пустить их во Владивосток. Не имея оружия (его отобрали китайцы), они некоторое время жили на положении интернированных в Гродеково и Пограничной. Потом их заново вооружили японские и американские интервенты и двинули на Владивосток. С их помощью было свергнуто земское правительство. У власти стали братья Меркуловы – богатые приморские купцы, заявившие о своей готовности бороться до конца за единую и неделимую Россию с помощью всех заинтересованных держав. Со дня на день мог начаться оттуда новый поход на Советскую Россию. И все свои надежды на скорое возвращение домой беженцы связывали с этим походом. Каргину же осталось только поражаться той легкости, с какой они уверовали в призрачную силу меркуловской вотчины.

Сам же он больше всего интересовался вестями из Забайкалья. Новости оттуда доходили до него довольно быстро. Доставляли их приезжающие за границу контрабандисты. Ежедневно заявлялись они в бакалейки среди ясного дня, и никто их не преследовал, не ловил. Совершенно открыто они встречались с беженцами, среди которых были у них одностаничники и даже родственники.

От контрабандистов беженцы узнали о создании «буферной» Дальневосточной республики, столицей которой стала Чита. Эта новость вызвала самые разнообразные толки. Еще не зная никаких подробностей о характере этого нежданно-негаданно скроенного государства, люди судили о нем всякий по-своему.

Первым в тот день заявился к Каргину Егор Большак. Он был заметно навеселе.

– Ну, что думаешь, Елисей Петрович, насчет «буфера»? – спросил он. – Это просто здорово, брат! Похоже, что дома у нас советской власти не будет. Однако о такой республике и твердил наш покойный Кибирев, когда нас договариваться с партизанами подбивал. Голова у него, видать, варила!

– Ничего я тебе, Егор, пока не скажу, – ответил ему Каргин. – Подождем да поглядим, что дальше будет. Еще гадать да гадать надо – будет ли от этой республики польза таким, как мы с тобой. Может, все это один обман.

– Какой же тут может быть обман? – недоуменно развел руками Большак.

– А ты подумал над тем, почему большевики на такую штуку пошли? Не думал? То-то и оно!.. Хвати, так и в этой республике они будут всем заправлять. Без них не обойдется.

– Может, их теперь посторониться попросят?

– Не знаю, не знаю! Ничего понять не могу. Да и сам ты посуди, что получается. Семенова с японцами в конце концов не партизаны прогнали, а регулярная Красная армия. Стукнулись с ней под Читой японцы, и сразу позвало их на попятную. Ни с того ни с сего они бы из Забайкалья не ушли. Большевики смело могли установить свою власть, а они почему-то этого не сделали. Дошла их армия до Читы и пропала. Появилась там сейчас какая-то Народно-революционная армия. Откуда она, спрашивается, взялась? Значит, просто перекрестили Петра в Ивана. Одну только вывеску перекрасили. Вот и ломай голову, к чему весь этот огород городится!

– А не могло у них с партизанами на перекос пойти?

– Не думаю. Они как хотели вертели партизанами. Кто к нам на переговоры от партизан приезжал? Василий Улыбин! А это, брат, до мозга костей большевик.

– Может, им иностранные государства пригрозили?

– Напрасно ты, Егор, меня за всезнайку считаешь, – усмехнулся Каргин. – Откуда мне это знать?

После разговора с Егором Каргин зашел к Гурьяну Гордону. С ним разговор был совсем другой.

– Ну, слыхал, Гурьян, что дома делается? – спросил Каргин чинившего у себя в землянке хомут соседа. – Власть-то там установили не советскую. Как думаешь – хорошо это?

– А я над этим голову не ломаю, – ответил ему рассудительный Гурьян. – Мне бы вот домой поскорее выбраться. Вот что меня интересует. Когда я услышу, что можно дома жить и не бояться, что тебя могут безнаказанно убить или ограбить, тогда я скажу, что это та самая власть, которую мне надо.

– Забавно ты рассуждаешь, – обиделся Каргин. – Выходит, не много тебе надо от власти. Любая твердая власть тебя устраивает. А ведь у каждой власти свои порядки, своя опора в народе. На одних она опирается, дает им всякие поблажки, а на других верхом ездит, масло из них жмет… Плохо тебе жилось при царе?

– Да нет, не сказал бы. Жил и не жаловался.

– А рабочему как жилось? Крепостному мужику, над которым помещик был бог и царь?

– Ну, этого я тебе не скажу. Ни рабочих, ни крепостных у нас в Забайкалье не было.

– В старину, положим, были и у нас крепостные. Только пришло потом такое время, когда царю понадобились в наших краях не они, а верные защитники престола и отечества. Вот и сделал он своих крепостных казаками, льготы им всякие дал, вдоволь земли нарезал. С остального же народа по три шкуры драл он да еще по четыре – помещики и фабриканты.

– Не пойму, к чему ты клонишь? Начитанность свою доказываешь?

– Брось ты, Гурьян, подкалывать меня. Был бы я начитанный, так не сидел бы здесь. А то вот мыкаю свою недолю на чужбине да голову над нашей жизнью ломаю.

– Охота же тебе этим делом заниматься! Что толку-то? Не хотел советской власти – терпи теперь китайскую.

– Ничего, может, скоро все переменится. Если будет в Забайкалье не советская власть, а какая-то другая – могу и я оказаться дома. Все дело в том,