Отчий край - Константин Федорович Седых

О своем разговоре с Лаврухой Семен рассказал при встрече Димову. Затем спросил, почему не ведется борьба с контрабандистами.

– Пока мы с этим злом вынуждены мириться, – ответил Димов. – Очень плохо, что наше золото уходит за границу. Но что поделаешь? Создать надежную охрану своих границ республика пока не в состоянии. Нет для этого ни сил, ни средств. Обеспечить потребности населения в товарах первой необходимости мы не можем. У нас даже нет керосина и спичек, не говоря уже о мануфактуре. За всяким пустяком люди ходят и ездят на ту сторону. Не убивать же их за это. Конечно, с наиболее злостными торговцами контрабандой надо бороться, надо привлекать их к ответственности за спекуляцию. Только это тоже нелегкое дело. Население их не выдает, зачастую боится. Ведь среди самых отпетых контрабандистов немало бывших партизан. Многие в приграничных станицах занялись этим прибыльным делом, как только вернулись домой. Недавно двух таких голубчиков поймали с большой партией спирта и чая на прииске Курлеинском за триста верст от границы. Препроводили их оттуда к нам, а за них приехал ходатайствовать бывший командир партизанского отряда Толстобоков. Они оказались его родственниками. Пришлось сделать им хорошее внушение и отпустить. С этим гусем шутки плохие, он может со своими молодчиками в Завод нагрянуть и вырезать нас. Об этом он мне очень прозрачно намекнул.

– Вот еще сволочь! Не ожидал я от него таких штучек, – возмутился Семен.

Димов помолчал, похлопал ладонью по лежавшим на столе бумагам и сказал:

– Ты зайди к начальнику нашей госполитохраны товарищу Нагорному. О белых эмигрантах нам нужно знать побольше, чем мы знаем. Посоветуйся с ним насчет этого Лаврухи Кислицына. Может, он будет ему кое-чем полезен.

– Разве Нагорный начальник нашей госполитохраны? Я думал, он теперь в Чите начальствует. А он, оказывается, здесь. И давно он у нас появился?

– Совсем недавно. Прислали к нам такого человека далеко не случайно. Уезд наш побольше иного государства будет. Потом это не глубинный уезд, а пограничный. Здесь мирную жизнь налаживай, а о границе не забывай.

– Это хорошо, что Нагорный здесь. Я сейчас же пойду к нему. О делах потолкуем и прошлое вспомним. Он от меня запросто не отделается, я его и на выпивку заставлю раскошелиться. Мы же с ним старые друзья. Он меня и в партию рекомендовал.

Увидев Семена, переступающего порог его кабинета, Нагорный горячо обрадовался.

– Ух ты, черт!.. Ух ты, чертушка! – выбежал он из-за стола навстречу гостю, ткнулся ему головою в грудь, крепко, по-медвежьи, облапил, взволнованно приговаривая: – Это здорово! Это просто великолепно, Семен! Только подумал о тебе… Гляжу, а ты в дверях стоишь. Думал на днях к тебе закатиться, а ты сам пожаловал. Спасибо, друг, спасибо. Утешил старика… Пока ты у меня дома не побываешь, не отгостишь, я тебя не выпущу из Завода.

Растроганный таким приемом, Семен расцеловал Нагорного в обе щеки и сказал только одно:

– Эх, дорогой ты мой товарищ!

В эту минуту предстала у него перед глазами вся его прошлая жизнь. Круто переменилась она потому, что вовремя встретился ему этот большеголовый, теперь уже совершенно седой, с распаханным морщинами лицом рабочий человек. Чувство глубокой благодарности и растроганности охватило Семена. На лысеющую макушку Нагорного скатилась его скупая слеза.

– Ну-ну, нечего дождик пускать! – проворчал и отстранился от него Нагорный. Но когда они взглянули друг на друга, Семен увидел, что и глаза Нагорного предательски блестели.

В кабинете Нагорного Семен просидел без малого три часа. Потом какое-то неотложное дело заставило того извиниться и прервать затянувшуюся беседу.

Расставаясь с Семеном, Нагорный взял с него слово, что он вечером придет к нему на квартиру и останется ночевать. В ту ночь проговорили они до рассвета, распив бутылку рябиновой настойки и выкурив целую пачку махорки.

Семен неутомимо задавал Нагорному вопросы и требовал самых обстоятельных и доскональных ответов. Вернувшись домой, схоронив жену и начав работать в ревкоме, он понял, что построить новую жизнь не так легко и просто, как казалось ему в партизанах. И теперь он хотел услышать от Нагорного, что он думает о его работе в ревкоме, что он считает в ней на сегодняшний день самым важным и главным.

Нагорный отвечал ему, как умел и мог, поражаясь пытливому, все время ищущему его уму, беспокойному и деятельному складу его натуры, желанию понять и усвоить все, что могло принести пользу делу, которому отдавал он все свое время и силы…

Через неделю Лавруха Кислицын, увидев Семена, спросил:

– Это ты меня сосватал?

– Куда?

– Сам знаешь куда, – усмехнулся тот.

– Ну и как ты теперь?

– Да ничего. Буду торговать помаленьку. Если хочешь кому привет на ту сторону послать – передавай со мной.

14

Гурьян Гордов уехал за границу весной девятнадцатого года. Перебрался он туда со всей семьей, оставив доглядывать за домом давно овдовевшую старуху-тетку. На китайской стороне была у Гурьяна, в двадцати километрах от границы, благоустроенная заимка. Она представляла собой срубленную из лиственничных бревен просторную избу с русской печью, с нарами и даже подпольем. В разное время построил там падкий до работы хозяин крытый драньем амбар, повети для скота и даже сделанную по-черному баню. Заимка стояла в долине, окруженной поросшими лесом сопками. Вокруг находились принадлежавшие Гурьяну пашни и сенокосы.

Весной, когда Гурьян собирался на заимку сеять хлеб, в низовьях Аргуни появились красные. В станице начали сколачивать белую дружину. Кто не хотел в нее записаться добровольно, того богачи заставляли записываться, угрожая оружием. Так стал дружинником и Гурьян, меньше всего думавший об участии в Гражданской войне.

Через день три сотни дружины под командой сотника Зырянова выступили вниз по Аргуни. На втором ночлеге налетели на дружину красные. Застигнутые врасплох дружинники не успели даже одеться, и многие удирали в одном белье, подгоняемые буханьем партизанских берданок и больших трещоток, гремевших, как самые настоящие пулеметы.

Нескоро опомнился в ту ночь от страха Гурьян. Проскакав в одних подштанниках пятнадцать верст, пришел он в себя и надел заброшенные в спешке на седло штаны. Горько посмеявшись над самим собой, награжденным когда-то за храбрость Георгиевским крестом, поспешил Гурьян вернуться домой. Теперь он на собственной шкуре убедился, что с красными воевать не так-то просто. Ходят в них не старики, из которых сыплется песок, а казаки и солдаты, побывавшие на германском, австрийском и турецком фронтах.

Дружинников в станице не оказалось. Они отступили не домой, а в Нерчинский Завод, занятый большим гарнизоном белых. Теперь никто не мог помешать Гурьяну убежать на ту сторону.

Назавтра с раннего утра переправляли Гордовы