Отчий край - Константин Федорович Седых

– Выискался, Елена, жених на твою голову. Проходу мне не дает. Неловко говорить с тобой об этом, а приходится. С таким женихом беды не оберешься.

– Кто же это такой прельстился на меня? – спросила и порозовела Ленка.

– Санька Ты Сунхин. Как встретимся, только и разговор о тебе. Надоел мне хуже, чем чирей на шее.

– Я, дядя Елисей, лучше десять раз утоплюсь, чем за этого золотозубого черта выйду. От него за версту чесноком да кунжутным маслом воняет, а харя такая, что страшней огородного пугала. Он ведь не одному тебе говорит обо мне. Он и с моим братишкой поклоны мне посылает, конфетками его задабривает. И как мне отвадить его? Придется, должно быть, на свою сторону убегать.

Назавтра Санька, ковыряя узким и длинным ногтем мизинца у себя в зубах, расспрашивал Каргина:

– Твоя, атамана, с Ленкой разговаривала? Как она поклон мой слушала? Сердилась или смеялась?

– Разговаривал, – презирая себя за этот тягостный разговор, ответил Каргин. – Только лучше тебе с ней самому потолковать. На поклоны твои она не рассердилась, а что у нее на уме – сам попытайся узнать. У нее и без тебя женихов – отбою нет. И свои сватаются и китайцы.

– Тогда моя скоро ходи к Гурьяну в гости. Моя шибыко тоскует без Ленки, живи не хочет.

– Вот это самое разлюбезное дело, – повеселел Каргин. – Поговорите по душам, и все выяснится.

Узнав от Каргина о намерении Саньки, Гурьян и его жена не на шутку расстроились. Выдать дочь, на которую заглядывались в Чалбутинской все парни, за такое страшилище, как Санька, они не собирались. От одной мысли об этом они содрогались от стыда и ужаса. Кроме того, мать знала, о ком мечтает, кого дожидается Ленка.

– Домой надо ехать, Гурьян, домой! – запричитала она.

– Домой? – задохнулся от гнева Гурьян. – А если там мне голову срубят, тогда как? Ты что, овдоветь захотела?

– Да уж лучше вдовой быть, чем дочь за бывшего хунхуза выдать, – отрезала Гурьяниха. – Этот твой Санька сколько людей перерезал, пока купцом сделался. А потом чего тебе красных до затмения в голове бояться? В белых ты не служил, карателем не был.

– Вот, брат Елисей, пила так пила, – обратился он за сочувствием к Каргину. – Ей слово – она тебе десять, ее ложкой – она тебя поленом. Баба, она баба и есть… В самом деле, что ли, домой махнуть?

Каргин до этого смеялся, а тут насупился:

– В таком деле я тебе не советчик. Ломай над этим голову сам. Лучше сейчас подумать, чем потом раскаиваться… Хочешь знать, я бы на твоем месте по-другому сделал – взял бы да уехал с Санькиных глаз долой. Мало разве здесь мест, где можно пожить и подождать, как оно в конце концов обернется. Поживи, подожди, как дома дела пойдут. Если «буфер» – дело серьезное, тогда можно и домой возвращаться. А сейчас еще ничего не понятно, хоть и появились на красных знаменах синие лоскутья. Может, эти флаги совсем посинеют, а может, уберут с них синее…

Ленка ездила на санях за сеном. Привезла она воз, какого не накладет и иной казак. Каргин и Гурьян вышли из землянки, помогли свалить ей сено, распрячь коня. Потом Гурьян, покусывая сухой стебелек пырея, сообщил ей:

– А у нас, Елена, беда. Санька-купец собирается прийти за тебя свататься. Ума не приложу, что делать будем. Откажи ему – житья не будет. Злопамятный он человек.

У Ленки дрогнули губы, слезы заблестели в голубых, за минуту до этого безотчетно счастливых глазах.

– Если не жалко меня, батюшка, – пропивайте, жалко – сегодня же домой собирайтесь; Аргунь переехать недолго – дело на две минуты.

– Переезд – дело не трудное, да вот как на него решиться? Сунусь туда, а меня в шипишку поведут. Был Гурьян – и нету, записывай в поминальники… Может, нам лучше в Трехречье махнуть, на Дербул? Там много наших живет.

– Ни на какой Дербул я не поеду, отец, – ответила Ленка, круто повернулась и убежала в землянку.

Гурьян посмотрел ей вслед, покачал сокрушенно головой и достал из внутреннего кармана своего полушубка красную тряпицу. В тряпице оказался серебряный китайский даян.

– Давай закатимся куда-нибудь и завьем горе веревочкой, – предложил он Каргину, подкидывая даян на широкой, в затвердевших мозолях ладони.

Домой он вернулся за полночь.

– Зажигай, старуха, свет, ни бельмеса не вижу, – переступая порог, потребовал заплетающимся голосом.

Босая заплаканная Гурьяниха зажгла лампу, присела на нары, поеживаясь от прохлады. Гурьян оглядел нары и не увидел на них дочери.

– А где Елена? Куда она у тебя по ночам шляется? Ты мне ее не распускай, а то принесет тебе в подоле черномазого китайчонка.

– Она не ушла, а уехала.

– Куда уехала? Как она без меня посмела?

– А вот и посмела. Заказала сестре лодку, та пригнала, помогла ей собраться и увезла к себе. Есть там у нее жених почище твоего Саньки.

– Значит, за ней приезжала Манька?

– Манька.

– Обеих выпорю. Вот сейчас же поеду, найду их там и выпорю. Я не посмотрю, что Манька партизанская жена. Выскочила замуж против моей воли за голодранца и Ленку хочет за такого же выдать. Я ей покажу.

– И вовсе не за голодранца. Ленкин жених у партизан полком командует.

– Полком? У красных? Кто же это такой?

– Роман Улыбин из Мунгаловского. Он Ленке не раз заказывал с попутчиками, чтобы ехали мы домой и ничего не боялись.

– Гляди ты, какое дело! Ну, дай бог, дай бог, чтобы дождалась она его. Тогда меня голой рукой не схватишь. Буду я кум царю, тесть красному полковнику.

Назавтра встретил Гурьян Епифана Козулина.

– Верно, что ли, что Елена твоя домой удрала? – осведомился у него Епифан.

– Верно, куда денешься.

– Молодец девка! Люблю таких, – похвалил ее Епифан. – На черта ей сдался этот тварюга Санька. Она там и почище жениха отхватит. Да у нее уже кто-нибудь и есть на примете.

– Есть, паря, есть. По одному мунгаловскому парню она сохнет. Правда, он самый отъявленный красный, а молодец, ничего не скажешь против. Это сын покойного Северьяна Улыбина.

Епифан вспыхнул, словно от удара. Судорожно глотнув воздух, закричал:

– Нашел кого хвалить! Да это гад из гадов. О нем давно петля тоскует. Чем с таким твоей девке связываться, лучше уж за Саньку выйти. Этот, по крайней мере, не голодранец, а у того ни кола ни двора.

– Ну уж это ты через край хватил, – возразил Гурьян. – Ромка, брат, из хорошей семьи, да и сам молодец из молодцов. Недаром полком у партизан командует. Умница и храбрец. А ежели нет теперь у него ни кола ни двора, так