Отчий край - Константин Федорович Седых

В покое и довольстве живут богатые беженцы на чужой стороне. Они считают себя умней и хитрей тех, кто, подстрекаемый ими же, взялся за шашку и дрался, не жалея себя. Теперь и те и другие очутились здесь. Одни бедствуют и проклинают самих себя, а другие, сытые и довольные собой, посмеиваются над ними и нанимают их пасти свои стада, косить сено, сеять хлеб. Еще вчера Каргин только завидовал богачам, а сегодня готов презирать и ненавидеть их. Не отдохнуть ему в Морозовском от своей неустроенной и тревожной жизни. Остаться здесь до конца своих дней он ни за что не согласится. Жить здесь надо тихо и скромно, не смея перечить властям, покорно подчиняясь чужим обычаям и законам. А так в конце концов легко забыть о том, что ты русский, что ты сын народа, знаменитого на весь мир, радушного, уживчивого и вместе с тем воинственного народа, всегда готового постоять за себя. Принадлежать к такому народу – большая честь. Может быть, кто-то не считает это честью и счастьем, но Каргин не раз бывал счастлив от одного сознания, что он тоже сын своей большой и могучей страны…

Он уже собирался идти поить коня, когда в улице показался воз свежего зеленого сена. Воз везла гривастая сивая лошадь, верхом на котором сидел босоногий паренек в рваной соломенной шляпе и темной от пота ситцевой рубахе.

– Неужели это Гринька один такой воз навьючил? – спросила свою соседку Марфа Ильинична.

– Да ведь он только ростом маленький, – ответила та, – а по годам в женихи годится.

– Это что же, ваш сынок? – спросил Каргин у женщины.

– Нет, это работник Мамонта Парамонова.

– Это какого же Парамонова? Из Средне-Борзинского?

– Того самого. А вы знаете его?

– Когда-то вместе служили, две войны в одном полку отвоевали. А он дома?

– Дома. Пока вы у Марфы угощались, он тут мостик у своих ворот разбирал. Канаву хотел прочистить, да куда-то отлучился.

Работник тем временем, крича на ребятишек, которые окружили воз и выхватывали из него пучки сена, свернул к воротам хозяйского дома. Не подозревая, что мостик на водосточной канаве разобран, он и не подумал взглянуть на него. Лошадь размашисто шагнула и переступила через неширокую щель на средине мостика, но передние колеса телеги глубоко провалились в нее. Послышался скрип и треск, воз накренился вперед, грозя опрокинуться. Лошадь крепко дернула, сломала одну из оглобель и повалилась на бок. Ошеломленный работник упал с нее, вскочил на ноги и схватился за голову.

Мамонт Парамонов словно этого и дожидался. Он выбежал из ограды в подсученных до колен штанах, в перепоясанной пояском пестрой рубахе, бородатый и весь всклокоченный, как готовый ринуться в драку пес.

– Чтоб тебя разорвало, дурака проклятого! – заорал он. – Задрал глаза и не видишь, куда едешь! Я тебя научу, как ворон ловить! – И, вырвав у работника из рук ременный кнут, принялся хлестать его по спине и по ногам.

– Ой, да он убьет его, бабы! – закричала Марфа Ильинична.

– Не убьет, не бойся. Поучит малость и перестанет, – сказала ей соседка.

«Вот тебе и сослуживец. Хуже собаки ведет себя, – подумал Каргин, собравшийся зайти погостить к Парамонову. – Не пойду я к нему, ну его к черту». Он поднялся, сказал Марфе Ильиничне, что идет поить коня, и ушел.

За ужином Марфа Ильинична спросила его:

– Что же вы не сходите к своему сослуживцу?

– Хотел, да расхотелось, когда увидел, что за человек он. Я таких людей не уважаю. Он вместе с работником и меня своим кнутом прямо по сердцу так огрел, что не скоро забуду. Не думал я, что такой он…

Утром он распрощался с хлебосольной хозяйкой и поехал дальше. Через сутки в ясном свете июльского утра увидел на восточном горизонте высокие скалистые сопки, затянутые дымкой. Это были отроги Большого Хингана, на которых вся растительность была спалена знойным дыханием безводных монгольских пустынь. Горы приближались медленно. Из черных они с нарастающим светом дня стали темно-синими, потом голубыми, потом снова начали темнеть и постепенно приняли свой настоящий серо-желтый цвет.

В полдень уже было видно, что они вдались далеко в степь гигантской каменной подковой. Внутри этой подковы и виделся однообразно желтый, с низенькими постройками и тусклыми окнами Хайлар – город без зелени трав, без деревьев.

В Хайларе все получилось не так, как предполагал Каргин. Во главе Союза казаков Дальнего Востока оказался генерал Шемелин, бывший в Русско-японскую войну командиром одного из забайкальских полков. Это был пятидесятилетний, моложавый на вид человек, высокий и широкоплечий, но с маленькой, не по фигуре, головой. У него были странно светлые неопределенного цвета глаза. Иногда они казались голубоватыми, иногда свинцово-серыми. Неприятно было смотреть в такие глаза. На щетку с жесткой белой щетиной походил ежик на голове генерала. Безбровое, всегда бритое лицо его было красным, словно он только что вышел из бани. Держался генерал подчеркнуто прямо, разговаривал басом и часто срывался на крик.

На Каргина раскричался он сразу, как только увидел его:

– Это еще что такое! Зачем ты сюда пожаловал, сукин ты сын? И как только хватило у тебя наглости показаться мне на глаза? Ты же изменник и предатель! Ты замешан в позорном бунте против атамана. Зачем же ты все-таки явился ко мне?

– Уполномочен своим станичным правлением вручить вам списки нуждающихся в помощи казаков…

– Вот это здорово! – расхохотался Шемелин и, ткнув себя пальцем в лоб, спросил: – А тут у тебя, голубчик, в порядке? Ты думаешь, о чем просишь? Верно, мы оказывали и будем оказывать денежную помощь беженцам-казакам. Но ведь ты теперь не казак. Ты раз навсегда лишил себя права называться этим почетным именем. Теперь ты только изменник, которого надо немедленно судить и расстрелять перед строем истинных казаков. Ты спас когда-то жизнь моему другу генералу Мациевскому. Твое счастье, что я помню об этом. Иначе я сейчас же приказал бы арестовать тебя. Но если этого не сделаю я – сделают другие. В этом ты можешь не сомневаться. Японцы хорошо помнят, кто рубил ихних солдат в Нерчинском Заводе. На такие вещи у них отличная память, а они здесь – сила. Все в их власти. Они расправятся с тобой, как им будет угодно. Пока ты здесь, я не дам за твою голову и ломаного гроша…

В полной растерянности Каргин спросил:

– Что же мне тогда делать, ваше превосходительство? Головой в петлю или в омут?

– Нет, зачем же! Надо тебе уходить в Совдепию. Это в твоем положении единственный выход. Полагаю, что товарищи примут тебя с распростертыми объятиями…

– Это для меня