Отчий край - Константин Федорович Седых

– А как его просят, слово-то? – тотчас же осведомился Иван Коноплев, отец недавно вышедшего из-за границы и призванного в армию Лариошки Коноплева.

– Очень просто, Иван Леонтьевич, – улыбнулся Семен. – Встань, подними руку и скажи: дайте слово.

Коноплев тут же поднял правую руку с кожаными напалками на большом и указательном пальцах, которых никогда не снимал, и громко крикнул:

– Дайте слово!

Народу это показалось очень смешным. Грянул дружный хохот, Коноплев сердито огрызнулся:

– Чего зубы скалите? Посмотрим, как у вас получится, когда слова просить придется.

Когда водворилась тишина, Коноплев снял с головы брезентовый картуз с черным козырьком и начал говорить:

– Я, граждане казаки, так думаю. Делили мы прежде покос по душам. Кто достиг восемнадцати лет и стал платить подушные подати, тому и все наделы давались. Оно и правильно было. Раз с тебя начинает казна деньги брать, значит и тебе причитается, чтобы в недоимщиках не ходил. Старики не дурнее нас были. Не зря такой порядок сделали. И нечего нам тут головы ломать. Умнее все равно ничего не придумаем. Давайте делить, как прежде делили.

– А про баб пошто не сказал?! – крикнула с места старая Шулятьиха. – У меня в семье одни бабы да девки. Нас ровно полдюжины, а вы нам, наверное, один паек отвалить собираетесь. Не согласна я на такую дележку…

– Глафира Игнатьевна! – окликнул разошедшуюся старуху Семен. – Ты слова у меня не просила.

– А я уже все сказала, что хотела. Теперь вы подумайте, а я помолчу. Только нашу сестру вам нечего обижать.

– Дай, Семен, мне! – рявкнул Лука Ивачев и, не дожидаясь разрешения, заговорил горячо, как всегда: – Я, граждане, считаю, что делить покос надо по едокам. Тогда и бабушку Шулятьиху с ее бабами не обидим. Сколько у нее едоков, пусть столько и пайков травы получает.

– Да ведь люди-то сено не едят! – перебил его ехидный голос Потапа Лобанова. – У нас его до сих пор скот употреблял. Или теперь оно по-другому будет?

– К порядку, Потап, к порядку! – прикрикнул на него Семен. – Хочешь говорить, слова требуй, а другим не мешай.

Потап умолк и спрятался за широкую спину Прокопа Носкова. Прокоп поднял руку, властно потребовал:

– А ну, дай мне! – И, строго оглядев народ, прошел к столу. Расстегнув воротник гимнастерки, заговорил: – Не согласный я, граждане, ни с Иваном, ни с Лукой. Надо нам по-другому сделать. Предлагаю разделить все сенокосные угодья по скоту. На каждую голову крупного рогатого скота и на каждую лошадь дать паек. Так будет лучше всего.

И сразу поднялся невообразимый шум и гвалт. Все закричали, загорланили. Одни соглашались с Прокопом, другие были против. Семен слышал только отдельные выкрики:

– Правильно! – дружно ревели справные верховские казаки.

– Этак вся трава богатым достанется! К черту с такой дележкой! – надсаживались бедняки, размахивая кулаками.

Прокопа окружили со всех сторон низовские партизаны и гневно орали:

– Вон как ты заговорил! Перекрасился!..

– Если по-твоему сделать, мы травы и в глаза не увидим! Справные будут косить, а мы кулаки сосать!..

– Не за это мы воевали! А тебе морду набить следует! Подпеваешь бывшим семеновцам!..

Семену, возмущенному выступлением Прокопа не меньше остальных партизан, с трудом удалось восстановить тишину. Стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнула и пролилась стоявшая перед Ганькой чернильница, он грозно рявкнул:

– Вы люди или бараны? Мы сошлись решить серьезный вопрос, а не горланить попусту. Всех, кто еще будет перебивать других, я буду удалять за ворота. Вон видите дневальных, – показал он на стоявших у веранды двух здоровенных молодых парней с винтовками и при шашках, дневаливших при ревкоме, – всем крикунам и горлодерам они живо укорот сделают – выставят с позором с собрания.

После такого предупреждения все затихли. Семен предоставил слово Симону.

– Ну, граждане! – спокойно начал Симон. – Наорались мы вволю. Некоторым даже бока намяли, пуговицы от рубах поотрывали. Давайте теперь за ум возьмемся и будем всерьез разговаривать. Справным крепко понравилась речь Прокопа. А речь эта шибко плохая. Думает Прокоп только о своей родне, у которой и дома и хозяйство в полной сохранности. Мы ведь не жгли тех, кто Семенову служил и воевал с нами. У нас скота во дворах кот наплакал. Таких здесь большинство, и мы ни за что не согласимся делить траву по скоту. Чтобы нас не обидеть, предлагаю раздел по едокам. И по едокам-то с разбором поделить следует. Больным да престарелым надо покосы там отвести, где трава хорошая и от дому рукой подать. Это раз. А второе – это как нам быть с семьями тех, кто за границу удрал. Неужели мы им обязаны наравне со всеми покос давать? Думаю, что нет. Траву мы им, конечно, дадим, да только на самых дальних покосах. Пускай они попробуют в той шкуре побыть, в которой прежде беднота горе мыкала.

– Верно говоришь!.. Нечего с ними миловаться!.. – раздались многочисленные голоса. Зажиточные и родственники беженцев, видя такую накаленную обстановку, возражать побоялись. Они сидели мрачные, злые и украдкой перешептывались между собой.

Прежде чем поставить на голосование все предложения, с короткой речью выступил Семен. Он сказал, что считает наиболее справедливым раздел по числу имеющихся в поселке на сегодняшний день жителей.

– Тут и вопрос о беженцах сам собой решается, – закончил он. – Раз ты удрал, сукин сын, на ту сторону, значит и травы тебе нет. Семьи же этих людей не будем обижать.

Это вызвало одобрительные возгласы большинства присутствующих, и обстановка несколько разрядилась. Родственники беженцев повеселели. Семен оказался в их глазах не таким жестоким и непримиримым, как Лукашка и Симон, которых многие потрухивали, боясь повстречаться с ними, когда они подгуляют.

Когда стали голосовать, произошла совершенно неожиданная вещь. За предложение Прокопа никто из зажиточных голосовать не стал. Воздержался и он сам, чувствуя, что и так сильно навредил себе в глазах остальных партизан.

– Что же ты, Прокоп, на попятную пошел? – спросил его, усмехаясь, Семен.

– А я передумал. Вижу, что через край хватил.

За то, чтобы раздел произвести по-старому – на души, – подняло руки больше ста человек. За это голосовали и зажиточные и бедняки, все, у кого были немногочисленные семьи.

Остальной народ, и в том числе все женщины, дружно проголосовали за раздел по едокам. Они победили большинством в сто шестьдесят голосов.

После этого собрания произошла в поселке неизбежная размежевка сил. Отношения между беднотой и зажиточными резко обострились. Середняки примкнули к тем или другим либо все еще мучительно раздумывали, не зная, с кем им быть. Нашлись партизаны, которые оказались вместе с зажиточными, и такие вчерашние дружинники, безоговорочно ставшие на сторону бедноты, властно требовавшей забыть о старых