Отчий край - Константин Федорович Седых

– Расшевелили народ! – радовался Семен у себя в сельревкоме. – Еще два-три таких собрания, и будем наперечет знать, кто чем дышит. Наше дело теперь только огоньку поддавать, чтобы жизнь не шла, а бегом вперед бежала.

19

Стояла июньская лунная ночь, полная неизменно новой чарующей красоты. Кусты цветущей черемухи в садах и палисадниках походили на серебряные облака. Мерцали, переливались всеми красками земля и небо. Обращенные к луне скаты крыш казались крытыми зеленым стеклом, а противоположные были черны, как только что распаханные пашни. Словно снежные бабы, белели на них печные трубы.

Ганька вышел на улицу не в силах ни спать, ни сидеть без движения. У него было такое состояние, будто он что-то потерял и не может никак найти. Он томился и не знал, чего хотела его душа. От резкого запаха черемухи сладко кружилась голова, беспокойно стучало сердце.

Залитая лунным светом улица, казалось, тонула в голубом прозрачном дыму, который мерцал и струился. Он постоял у завалинки, вслушиваясь в таинственное безмолвие ночи. Затем медленно побрел в самый дальний конец пустынной улицы. На бугре за ключом маслянисто блестел новый бревенчатый сруб Степана Бочкарева, тускло золотились наваленные вокруг него груды щепы и стружек. От них пахнуло на Ганьку легким винным духом.

Дойдя до школы, услыхал он треньканье балалайки и приглушенный девичий смех. На завалинке одного из домов, в угольно-черной тени, сидели и полуночничали верховские парни и девушки. Он узнал среди них по голосу Веру Козулину. Мгновенно по телу его пробежала горячая судорога. Он подошел и поздоровался с ними, не узнавая собственного голоса.

– А, секретарь сельревкома! Сорок одно вам с кисточкой! – приветствовал его Зотька Даровских. Девки дружно захохотали, словно услыхали что-то необыкновенно смешное. Ганька хотел было подсесть к Зотьке, но, увидев с ним рядом Веру, отшатнулся, как от удара, и садиться не стал. Сразу ему расхотелось оставаться здесь.

– Ну как дела идут, контора пишет? – спросил насмешливо Зотька.

– Пишет, пишет! – ответил, не растерявшись, Ганька. – Поедешь завтра в Завод на двух лошадях.

– Это зачем же?

– Повезешь какой-то военный груз. К нам его сегодня орловцы доставили, а дальше мы должны его везти.

– А я не повезу, у меня отец всего неделю назад начальника милиции на Уров возил. С одного быка семь шкур нечего драть.

– Это уж твое дело. Можешь хоть сейчас идти к председателю и отказаться.

– У него откажешься, как же! – вздохнул обреченно Зотька и поднялся на ноги. – Пойду отца обрадую. Мы ведь завтра овес сеять собирались. – Он взял стоявшую на завалинке свою гармошку, заиграл и рыдающим голосом подтянул:

Играй, играй, моя тальянка,

Катись, катись, моя слеза…

Когда он ушел, Ганька подсел к Вере и спросил:

– Можно с вами посидеть?

– Сиди, мне-то что, – недовольно бросила она и отвернулась.

– Что ты, Верка, отвертываешься? – рассмеялся Костя Косых. – Вон как ловко Зотьку он выставил, чтобы рядом с тобой посидеть.

Парни и девки засмеялись. Смущенный Ганька стал оправдываться:

– Да ведь я Зотьке правду сказал. Назначил Семен Евдокимыч отца его в подводы. Я и шел к ним, чтобы сказать об этом.

– И говорил бы тогда отцу, а не Зотьке, – сердито оборвала его Вера и обратилась к подругам: – Ну, девоньки, пора и по домам!.. Хорошо рядышком с секретарем сидеть, да только завтра вставать чуть свет.

– Посидим еще. Куда ты торопишься? – попробовала уговорить ее Анька Носкова.

– Рада бы, да не могу. С утра капусту садить будем. – И бросив на Ганьку колючий взгляд, она поправила на голове платок, притворно зевнула и ушла.

– Вот недотрога! – посочувствовал Ганьке Костя. – К ней, паря, подход нужен.

– Да что ты привязался с ней ко мне! Пусть проваливает, не больно я нуждаюсь в таких.

– Вот я скажу ей, что ты про нее говоришь! – пригрозила ему Анька. – Посмотрим, что тогда запоешь. – И тут же попросила: – Проводи меня, секретарь, за попутье.

– Хорошо попутье! – рассмеялся Костя. – Ему в один конец, а тебе в другой. Ты что, отбить его у Верки захотела? Смотри, она тебе глаза выцарапает.

Разъяренный Ганька подошел к Косте, схватил его за ворот рубахи:

– Заткни свою скворешницу, Котька. Я могу и по морде съездить.

– Вот тебе раз! И пошутить нельзя, – разобиделся Костя и, показав на уходящую от завалинки Аньку, сказал: – Иди провожай, если хочешь.

– Эх ты, друг! – хлопнул его по плечу Ганька. – Сам уж лучше иди, я тебе не помеха…

Назавтра Ганька с назначенными в комиссию по нарезке сенокосных пайков Симоном Колесниковым, Матвеем Мирсановым и Герасимом Косых поехали осматривать дальние покосы за Ильдиканским хребтом. Стояло яркое солнечное утро, когда они двинулись из поселка на север, где синели одна выше другой крутые сопки.

Нагретая солнцем мягкая и пыльная дорога тянулась по длинному переулку, слева от которого были дворы и гумна, а справа – огороженные плетнями капустные огороды. В огородах всюду виднелись фигуры женщин и девушек в белых кофтах, в красных кумачовых платках, на которые пошла мода этой весной.

Еще издали Ганька увидел в одном из огородов Веру. В руках ее жарко сверкала лейка из белой жести – она поливала капусту. Ганька остановился, слез с коня и сделал вид, что подвязывает повыше стремена седла. Ему хотелось встретиться с Верой наедине, без свидетелей. Когда казаки миновали Веру, он молодцевато вскочил в седло, приосанился и понесся вдогонку.

Но он плохо рассчитал. Там, где ему нужно было остановиться, в проулке оказался кочковатый зыбун. Конь на всем скаку споткнулся об одну из кочек и упал на колени. Ганька вылетел из седла и вонзился в кочку на целую сажень впереди коня, оглушенный и глубоко несчастный. Какое-то мгновение он лежал, соображая – жив или нет. Услыхав ненавистный в эту минуту знакомый смех, он поднялся на ноги, поднял пинком коня, вскочил на него и резанул без жалости нагайкой.

– Эх ты, писарь! – донеслось ему вслед.

Он думал, что казаки ничего не заметили, но и здесь его ждал жестокий удар. Симон сразу же осведомился:

– Ну, земля в проулке мягкая?

А ехидный Матвей добавил:

– Однако на том месте ключ ударит. Не придется больше Козулиным за водой на речку ходить.

– Ключ, кажись, уже ударил. Только не водяной, а чернильный. У него вся штанина в чернилах.

И здесь только Ганька увидел, что левая штанина его украшена от кармана до голенища сапога фиолетовым лампасом. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда осколки завернутой в бумагу чернильницы, которую взял с собой, чтобы записывать в тетрадь названия лугов и количество сенокосных делян на каждом