Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

– Если мадридские девушки и подумают, что ты не такая, как они, то из-за этого.

Я потрогала брови, пытаясь нащупать предательский дефект.

– А что не так?

– Растут как попало. Сейчас модно выщипывать.

Я тут же вспомнила Ангустиас и подумала, что в глазах новой подруги выгляжу приблизительно так же, но потом заметила, что Вева и сама не выщипывает брови, в отличие от других студенток, ходивших мимо нас по коридору.

– А ты почему не выщипываешь?

– При чем тут я? – ответила Вева раздраженно. – Это же ты спросила. Я своей внешностью довольна.

Мне понравилась ее независимость. Однако сама я – пусть и провинциалка, но из приличной семьи – не могла допустить, что соученицы сочтут меня неотесанной, и решила обзавестись тоненькими бровками, придававшими лицу вечно удивленное выражение.

В группе было еще восемь девушек, сдержанных, молчаливых и современных. Мне нравилось разглядывать, как по-городскому они одеты, – казалось, их одежда даже пахнет иначе, чем у меня. Они, в свою очередь, смотрели на Веву с недоверием и восхищением, чему та не придавала значения. Собственно, она мало что воспринимала всерьез, не считая книг. Любовь к книгам нас объединяла.

– Если и правда существует рай и ад, как нам рассказывали, – говорила Вева, куря сигарету в мундштуке, – то разница между ними в количестве книг. На небе, наверное, есть все, включая запрещенные книги и те, что еще не написаны. Только представь себе, что можно читать книги, которых пока нет даже в замысле, чьи авторы еще не родились, потому что их деды и прадеды сами еще дети! Да, рай, должно быть, таков. А в аду книг не будет. Или хуже того – одни рецепты.

Мысль, что в аду будет гора кулинарных книг, очень ее веселила.

– Мне всегда казалось, что в аду очень холодно, даже не знаю почему, – ответила я. – Обычно думают, что это какая-то сковорода, на которой вечно жарятся грешники, но я, представляя себе ад, вижу лед, бесконечную мерзлую равнину и босых людей, тонущих в снегу.

– Знаешь, очень поэтично! Я же говорила, у тебя артистическое имя.

– Не знаю, насколько поэтично. Мне хотелось бы представлять себе что-то более похожее на твое… Что-то возвышенное. Но я вижу только снег.

– У меня есть и другой образ ада, – призналась Вева. – Такая же огромная библиотека, как в раю, но стоит открыть книгу, как она рассыпается прахом или сгорает. Или хуже: никто не умеет читать. На самом деле мне часто снится, что я разучилась читать, и я холодею от ужаса.

Мне тоже такое снилось. Я не раз вспоминала день, когда лет в десять или двенадцать, к собственному потрясению, открыла, что читать умеют не все.

У Фелипе мы часто читали сборники стихов из домашней библиотеки, и пусть в некоторых ничего не понимали, но не подавали вида. Время от времени зачитывали несколько строк вслух. Бывало, мы выбирали для декламации как раз самое непонятное, чтобы удивить друг друга, и чтение превращалось в молчаливое соревнование по поиску самых сложных мест. Однажды я заметила, что дочь кухарки Адела, обычно занятая уборкой, пока мы читали, забыла про работу, когда я стала декламировать Кальдерона[26]. Я замолчала, а та попросила продолжать. Оскорбившись, что Адела шпионила за нами, я протянула ей книгу и сказала, что пусть сама читает, раз ей так нравится. Девушка замерла.

– Ну же, – настаивала я, – почитай нам. Может, отучишься подслушивать.

– Это жестоко, барышня, – пробормотала Адела и в слезах выбежала из комнаты.

Я застыла с книгой в руке, ничего не понимая и сердясь по-прежнему:

– Жестоко? Это же она подслушивала, а не я!

– Она не умеет читать, – объяснил Фелипе.

– Как это – не умеет?

– Никто ее не учил.

Мне не верилось, что кто-то не умеет читать. В детстве мы судим о людях по себе, и если нас с Фелипе научили читать в раннем детстве, то и других тоже, хотя слуг, конечно, учили отдельно от господ. Умение читать казалось мне столь естественным, что я не понимала, как так случилось, что Аделу не научили. Мне стало ужасно жаль ее. Особенно потому, что она любила стихи, но слышала их, только когда мы читали вслух. У Аделы не было возможностит читать самой даже ночью, когда никто не мешал совершить налет на господскую библиотеку и выбрать любые книги. Но Адела лишь смотрела на кожаные корешки с золотыми буквами и не понимала знаки, по которым столько раз проходила тряпкой. Огромная часть мира была невидима для ее глаз.

С того дня мне стало сниться, будто я разучилась читать: беру книгу и не понимаю, что за странные символы аккуратными рядами покрывают страницы. Даже сейчас меня порой мучит этот сон. Это был мой худший кошмар, и Вева страдала от него же.

Когда я рассказала про Аделу, Вева ответила, что неграмотных людей очень много.

– И среди женщин больше, чем среди мужчин, как и всегда, когда речь идет о чем-нибудь плохом.

– Да, теперь я знаю. (Борьба с неграмотностью была любимым делом моей тети Лолиты.)

– Ты попросила прощения?

– У Аделы? Думаю, родители удивились бы, если бы я попросила прощения у прислуги.

– Мне было бы все равно, кто чему удивился.

– Не сомневаюсь. Но я никогда не была смелой.

– Это неправда. Посмотри на свои ботинки.

Мне стало стыдно, ведь я так и не сказала Веве, что это не мой выбор, но и сейчас я смолчала.

– С тех пор мы всегда читали вслух, чтобы Адела слышала. Она ничего не говорила, но, надеюсь, была нам благодарна.

– И тебе не пришло в голову научить ее читать? – искренне удивилась Вева.

– Нет, по правде говоря.

– Думаю, она была бы счастлива.

Преподаватель вошел в аудиторию, и мы замолчали. Я обрадовалась, что можно не отвечать на последнее замечание. Вева была права, Адела мечтала научиться читать.

Я почувствовала себя виноватой. Мы с Фелипе показали Аделе краешек волшебного мира литературы, куда вход ей был заказан, а потом прогнали. Закрыли ей дорогу к воображаемым вселенным и неизмеримой мудрости. Сами того не сознавая, отказали ей в радости чтения, хотя знали, что она любит стихи и, может, лучше нас чувствует их сердцем.

Фелипе не раз говорил мне, что простым людям достаточно умения считать на пальцах, а читать и писать незачем, слуг нехорошо манить в мир, который им все равно недоступен. Зачем учить человека читать, если до конца своих дней он будет доить коз или подавать чай тем, кому больше повезло в