Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

дон Фермин уже щеголял своими усиками. Дешевый костюм, дополненный шейным платком и гвоздикой в петлице, сидел на нем безупречно. Цветок исчез с лацкана только с началом войны, в знак траура. Пацифист, вегетарианец и знаток эсперанто, дон Фермин когда-то преподавал в университете, а теперь, по собственному определению, стал “профессиональным бульвардье и независимым мыслителем”. Он единственный из четверых не был вдовцом, поскольку так и не женился, не считая себя вправе, как он говорил, заставлять женщину терпеть его до конца жизни. Тетя Пака возражала, что она-то его терпит, и сетовала, что полоумные старики, видимо, не замечают, что она женщина. Дон Фермин был моложе остальных и невинно флиртовал со всеми, кто попадался ему на глаза, включая мою тетю. Мне он поцеловал руку, когда нас представили, а Ангустиас назвал птичкой – трудно подобрать эпитет, менее подходящий к ее внешности.

У сервировочного столика, без очевидной надобности заставленного бокалами, приборами и солонками, поднялись с мест дон Габриэль и дон Херманико. У дона Габриэля было мышиное лицо, бесстрашный взгляд и впечатляющие французские усы, подкрученные и остроконечные, которые заботили его куда больше, чем катаракта, туманившая его взгляд. Вскоре я обнаружила, что он притворяется, будто у него прекрасное зрение. Когда-то дон Габриэль был военным, как супруг тети Паки и дон Херманико, и до неприличия обожал обсуждать сражения Большой войны[20], про которую, по его уверениям, знал все – от плана Жоффра до пяти наступлений Людендорфа[21].

Его оппонентом в диалектических столкновениях, где применялись все мыслимые виды словесного вооружения, был дон Херманико, первостатейный германофил во всем, начиная с имени. Дон Херманико был обладателем огромных усов, которые нависали над губами и приходили в движение, когда он говорил, словно танцевали сами по себе. У дона Херманико была широкая квадратная грудь и такой бас, что мебель вздрагивала, когда он ссорился с доном Габриэлем из-за какой-нибудь траншеи, неправильно обозначенной вилкой на скатерти, или истинных свойств некоего французского военачальника “со смешной фамилией, как у всех французов”. Покойная супруга дона Херманико была значительно моложе него и родила единственного сына, Гильермо[22], который изучал медицину в Германии.

– В Кельнском университете, давшем миру самых выдающихся врачей, – хвастался дон Херманико.

Дон Габриэль не придавал этому факту должного значения и заводил разговор о своих трех сыновьях: они были столь умны, что после окончания учебы в Париже остались там, женились на прелестных француженках и подарили ему внуков, которых он знал только по черно-белым фотографиям. Карточки в рамочках всех этих детей, которых он никогда не видел, поскольку они никогда к нему не приезжали, украшали его комнату. Дед с удовольствием и гордостью произносил французские имена: Жан-Батист, Марион, Камилла, Оливье, Катрин, Бенуа, указывая пальцем на лица, пусть даже, как мне думается, уже не мог их рассмотреть. Похоже, дона Херманико не раздражал его друг-соперник только в те минуты, когда тот говорил о своем многочисленном и далеком семействе.

– По крайней мере, дон Херманико может быть уверен, что его сын вернется, когда окончит учебу, – утверждала тетя. – Он не так любит Германию, как его отец.

Пятые достойные внимания усы в доме принадлежали Ангустиас – темный торчащий пушок над верхней губой гармонировал с таким же пушком между бровями, дополняя мужеподобное выражение ее лица.

Карлос же ежеутренне прилагал немалые усилия, чтобы на его лице не осталось ни волосинки, и иногда мне казалось, что это своего рода бунт. Он поселился в пансионе, едва сдал экзамен на хирурга-стажера, и теперь трудился, зарабатывая на оплату учебы, съедавшей все его накопления.

– Я не беру с него денег, но он во всем мне помогает, – объяснила тетя, – особенно с пожилыми сеньорами. Жду не дождусь, когда он окончит учебу и получит диплом. До чего же кстати нам будет собственный врач в этом доме престарелых!

В прошлом четверо сеньоров были друзьями дона Фортунато, покойного супруга тети Паки, и все четверо по разным причинам оказались одиноки, что и привело их в пансион “Кольменарес”. Никого не удивляло, что у некоторых из них, как, например, у дона Херманико, имеется собственный дом неподалеку. Тетя подарила им что-то вроде новой семьи, частью которой теперь становилась и я, хотя и без усов, которые стали бы моим отличительным признаком.

Тогда мне показалось, что жить вместе с чудаковатыми стариками, мужеподобной служанкой и, видимо, презирающим меня студентом-медиком – это чересчур, и я пообещала себе проводить в пансионе как можно меньше времени. Поскольку мне предстояло учиться, а также сдержать обещание, данное тете Лолите, эта задача не выглядела трудной.

Глава 2

Мы судим о людях по себе

Сентябрь 1930 года

Вскоре я узнала, что Платоновское общество не занимается философией, и не раз потом удивлялась, как подобная глупость вообще могла прийти мне в голову. Чтобы тетя на старости лет вздумала изучать философию? Немыслимо.

Однажды в воскресенье, когда я на кухне читала сборник поэтов-модернистов, в пансион прибыли две очень серьезные супружеские пары – “к сестре Паке”, как они сообщили Ангустиас. Та кивнула и со сдержанной и загадочной улыбкой провела их в гостиную и предложила напитки. Тетя не замедлила явиться и торжественно затворила дверь.

– Не пугайся, если услышишь шум, – предупредила меня Ангустиас, заводя вверх глаза. – Всегда что-нибудь разобьют.

И правда, вскоре мы услышали звук удара, вскрик, звон опрокинутой чашки и, кажется, что-то разбилось. Ангустиас развела руками.

– Может, пойти посмотреть, что случилось? – Меня удивляло ее равнодушие.

– Сеньора не любит, когда ее отвлекают во время визитов.

Через некоторое время тетя Пака вошла в кухню и рассказала, что когда они поднимали стол, одной гостье стало дурно и стол упал. Я подумала, что абсурдно затевать перестановку мебели в темноте, и спросила, все ли чувствуют себя хорошо.

– Дорогая, хорошо – это не то слово! Сегодня сеанс потрясающий. Первый ответ был великолепен! Хочешь присоединиться?

Я взглянула на Ангустиас, но ее выражение лица могло означать как то, что тетя сошла с ума, так и то, что мне следует скорее бежать за ней. Я поддалась любопытству.

Через двадцать минут обе супружеские пары и мы с тетей прогулочным шагом направлялись на улицу Барко, где находилось Общество психологических изысканий “Платон”. По дороге тетя рассказала, что дома они вертели в воздухе стол при помощи духов, чтобы узнать, “расположены ли те сегодня”. Я уставилась на нее, ожидая знака, что это шутка, но не дождалась. Затем тетя сбивчиво и сумбурно изложила мне основы спиритизма и в конце заверила, что за