Распознавания - Уильям Гэддис

Тетя Мэй поднялась по лестнице, миновала чулан, набитый пустыми квадратными жестяными коробками, выпущенными и проштампованными в лучшие времена, когда процветал семейный завод овсяных хлопьев, принюхалась, поправив очки на носу, но не задержалась и вошла к себе, утвердилась на кресле с первой попавшейся под руку книгой и крикнула Джанет, чтобы ужин ей подали в комнату. Книгой, к сожалению, оказалась «Естественная история» Бюффона, но она не могла от нее оторваться, открыв на маготе, «известном под названием варварийская обезьяна. Переносит температуру нашего климата легче всех обезьян, кои хвоста не имеют. Мы держали одну много лет. Летом она с удовольствием пребывала на открытом воздухе; зимою ж в комнате без огня могла содержаться. Собою была грязна и диспозиции угрюмой: гримасой выказывала равно злость либо же голод: движениями свирепа, манерами неуклюжа, а физиогномикою скорее уродлива, нежели нелепа. В обиде обнажала в оскале зубы…»

Тем вечером преподобный Гвайн ужинал один, глядя с отсутствующим видом на низкий столик под окном, где незадолго до него доел сын.

В отличие от детей, кого доедать поощряют знакомым, выскобленным ложкой трофеем в виде счастливых зверушек, нарисованных на дне тарелки, Уайатт каждую скучную трапезу торопился к встрече со смертным грехом. А порой забывал о еде, потревоженный неодетой Фигурой в центре стола, на которую таращился равнодушными глазами детства, пока его не отрывали. Когда ему объяснили значение надписи, в тех темных коридорах то и дело слышалось его бормотание: — Cave, cave, Dominus videt.

Даже тетя Мэй, несмотря на свое ревностно соблюдаемое антипапское наследие, не перечила этой литании, ибо все еще, как и все женщины до нее, планировала нового уважаемого священнослужителя в семье. Недавние откровения привели лишь к удвоению усилий. Уайатт подслушал однажды, как она обсуждала его будущее с Джанет. Вопросом было, вырастет ли он крепким, чтобы выдержать непогоду Лапландии, куда понесет слово Божье. После этого он больше никогда не просил Господа о силе и здоровье.

Она обнаружила, что обязана ограждать его сразу с нескольких сторон, предвосхищать и отбивать разные возможные влияния кроме Рима, который ему преподносила величайшим посланцем зла, отравы и развращенности на земле (тетя Мэй, похоже, знала во всей Полноте историю папского двора в Авиньоне — единственный известный случай, когда она произносила слово «бордель»). Она раз за разом излагала выдающиеся жития из «Книги мучеников», читала ему вслух «Последний день» доктора Юнга и заставляла его читать вслух «Могилу» Блэра. Вместе они читали вслух епископа Бейлби Портьюса, «Смерть»{33}, и одновременно она отбивала у него охоту проводить время с Джанет, навещать обитателя сарая для телег и выходить на прогулки с дедом. От приходского дома было рукой подать до церкви, как и положено, но он возвышался на пригорке почти в двух кварталах от нее, на противоположном конце городка от таверны «Депо», подступ к которой охранялся изгибом дороги, где предупреждающая табличка указывала в неправильном направлении. От таверны до приходского дома была почти миля по короткому благопристойному нефу главной улицы, — миля, которую Городской Плотник преодолевал довольно часто и, когда мог и разрешалось, брал внука на прогулки к недавно заброшенной стройке моста, за время этих кратких вылазок умудряясь обильно пополнить кладезь «вздора», с которым столь доблестно билась тетя Мэй. Из-за отца и деда она никогда точно не знала, откуда Уайатт берет сказки о яйцах грифона, алхимии и ту безобразную, отвратительную историю о женщине и быке; но когда его любопытство обращалось к великим странствиям и таким личностям, как Кубла-хан, Тамерлан и пресвитер Иоанн, тетя Мэй понимала, что должна благодарить Городского Плотника.

Теперь, в средние часы второй половины осеннего дня, она стояла на западной веранде, поджав губы, обхватив локти руками, глядя, как над горой Ламентейшн темнеет небо. Из-за пронзительного позвякивания ниже по склону она сложила локти и поджала губы еще сильнее. Не сдвинулась с места, увидев, как из дверей, ведущих в сарай для телег, показался Уайатт и двинулся по склону к ней.

Было либо неизвестно, либо никто (кроме, возможно, Городского Плотника) не потрудился узнать, почему преподобный назвал варварийскую обезьяну Гераклом. Большинство и вовсе предпочло простой путь невежества и считали, что жильца сарая зовут Геркулес: это объяснялось проще, раз он был крепко сбитым детиной выше метра ростом, светлого желтовато-коричневого оттенка с темной линией вдоль щек, а также безволосыми ладонями и ступнями. Он был непоседлив, благодушен и занял для своих проделок и пения целый конец сарая. Спал в старых санях. Когда думал, что пришла пора есть, когда скучал без компании или когда порой просто словно искрился каким-то срочным посланием, он яростно трезвонил колокольчиками саней. Выданный для развлечения белый кролик выявил слащавость его доброй натуры. Геракл баюкал его в руках и пел. Но лучшим другом ему все же стал ребенок, спускавшийся накормить его рыбьим жиром собственной ложкой из собственной склянки (об этой связи тетя Мэй не подозревала) и часами изливавший душу обитателю сарая. В ответ на вопросы Геракл задумчиво почесывал в подбородке, склоняя голову так же, как преподобный, — впрочем, на эту деталь никто не обращал внимания. Ведь в другие часы приходил и сам Гвайн, всегда один, всегда распространяя вокруг самый лучший запах — слабую свежесть тмина. Он тоже задавал вопросы.

Но с возрастом Геракл пел все реже. Завел обычай угрюмо сидеть в санях, глядя далеко за стены сарая, словно грезя о днях под марокканским солнцем, в другом поколении, о краже из садов арабов. Он так и не встретился с тетей Мэй. Знал ее тонкий силуэт, появлявшийся развесить белье на веревке (где она вешала мужское и женское раздельно, наказав то же и Джанет) или спускавшийся в одиночестве с садовым совком и ножницами к деревцу боярышника на краю верхней лужайки. Знал он и ее певческий голос — и ненавидел. Она так и не увидела Геракла, так и не упомянула о нем, но тонко поджимала губы и отворачивалась, если о нем заходила речь. Так уж тревожила ее христианское миропонимание — настолько, что она ни разу не сказала о нем и не призналась самой себе, — мысль, будто эта обезьяна заменила Камиллу.

— Ну и где ты был? спросила она, когда Уайатт поднялся по ступенькам, хотя ее голос был почти добрым. — И что случилось, ты плакал? Он утер глаза и провел рукой по лицу, но не сказал ни слова. — Тебя никак лихорадит, заметила она, когда он взял ее юбки во внезапном самоуничижительном припадке детства, и, таким образом стреноженная,