Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

колени перед ханом, и глаз не смели поднять на Тохтамыша. Только Курчум-мурза, старый Ахмат, сам учивший молодого хана охоте, да три русича остались сидеть в седлах. Оба татарина, а с ними Добрыня и Митька низко склонили головы, и только Василий приветствовал хана коротким и упрямым кивком:

– Здравствуй, великий хан.

– Здравствуй, княжич, – не скрывая усмешки, свысока бросил Тохтамыш. – Не любишь ты кланяться, как я погляжу, так? – В узких глазах его хитро поблескивали острые огоньки. – Даже когда царь перед тобой?

– Что ж ты ко мне так немилостив, великий хан? Вижу-то я тебя каждый день, да по десять раз, а то и по двадцать. Голова отвалится – все время поклоны земные бить.

Добрыня, потемнев лицом, прошипел в сторону княжича:

– Хватит пререкаться!

– А зачем я тебе без головы нужен-то буду? – как ни в чем не бывало продолжал Василий. – Тем более, батюшке моему?

Тохтамыш решал, рассвирепеть ему или нет, но в конце концов рассмеялся откровенной дерзости юнца:

– Остер ты на язык! А в церкви ты поклоны бьешь, и на коленях стоишь часами, не так ли, княжич? И не считаешь, сколько раз кланяешься. Или обманули меня, кто видел тебя?

Княжич Василий вздохнул:

– В церкви Бог живет христианский, великий хан. Он есть любовь, как Ему не поклониться? Не встать перед Ним на колени? А за гордыню Он и наказать может. Но гордецы в церковь не ходят, так мне митрополит Киприан говорил, они собою всегда довольны.

– А я не могу наказать? Со всей строгостью? Царской? Как думаешь?

Все затаили дыхание.

– Не дразни басурманина! – вновь зашипел Добрыня. – Нрава его не знаешь?!

– Ты можешь, – рассудительно кивнул князь Василий. – Голову отсечь, конями разорвать, в кипятке сварить. Но то телу смерть будет, а не душе. Тело смертно, душа вечно живет. Так мне митрополит Киприан говорил. Просто я раньше к своему Богу попаду, в дом наш небесный, вот и все. А Бог, если что не так, он-то душу карать будет, а это куда страшнее. И потом, любой верный христианин готов пострадать за Бога своего, как и сын Его страдал на кресте за всех живущих людей.

Тохтамыш не скрывал восхищения рассудительности юнца.

– И на все у тебя ответ есть, подумать только! Умен ты, это хорошо. И отец твой умен, было в кого пойти тебе, княжич Василий. А мне умные слуги ой как нужны! И подле меня и на границах моего царства. И все же слезь с коня и встань передо мной на колени, как я велю. – Теперь он точно не шутил. – Исполняй.

– Да будет твоя воля, – кивнул Василий. – Ей, слуги мои, и вы следуйте моему примеру. Слезайте с лошадей и вставайте на колени перед великим ханом.

Добрыня быстро выпрыгнул из седла, последовал его примеру и Митька. И только потом уже – Василий. Все втроем встали на колени перед Тохтамышем и склонились ниц.

– Добро, – бросил хан. – Верные слуги! Поднимайся, княжич Василий. Верю я твоему слову и слову отца твоего, что будете служить мне не за страх, а за совесть. Поднимайтесь же, говорю, хватит дорожную пыль глотать.

Трое русичей встали с колен, отряхнули с одежд рыжую сарайскую пыль.

– А дар примешь от нас? – спросил Василий Дмитриевич.

– Какой такой дар?

– Мешок с гусями побитыми?

– Приму, княжич. Как не принять? Ахмат, твои птицы гусей били? – кивнул он на двух соколов в клобучках.

– Да, великий хан. Хороши птицы. Охотники!

– Отвезите мне во дворец. Буду рад отведать ваших гусей, – бросил Тохтамыш. – Завтра, княжич Василий, жду тебя к себе. Жаль, что мал ты, и не могу сполна одарить тебя, как взрослого мужчину: самоцветами, не нужны они тебе пока, или искусными в любви наложницами. Те и подавно пока не надобны. Но ничего, – хитро усмехнулся он, – пролетят несколько лет, и сам попросишь у меня этих подарков. Недалек тот день. Прощайте! – бросил Тохтамыш, и его кавалькада проследовала дальше по улицам Сарая.

– Ну что, едем во дворец? – спросил Добрыня. – Отдадим гусей на кухню и к себе полетим. Я так давно на боковую хочу, и не в поле чистом, хоть и под небом звездным, а на перину с подушками. Бока изболелись у меня от степи этой, словно в сече рубился день и ночь кряду.

– Едем, – кивнул князь Василий. – Коли батюшка сказал: кланяйся, буду кланяться, – процедил умный не по годам мальчишка. – Сколько надо, столько и буду. Но придет срок, и все изменится. Богом клянусь, так будет!

Глава вторая. Татарские узы, любовный плен…

1

Юноши неслись через осеннюю степь на красавцах-скакунах, казалось, еще немого, и легкие в беге животные, белоснежные, сильные и красивые, оттолкнутся и взмоют ввысь, и вдруг окажутся у них крылья, как у двух пегасов, и полетят они над желтым бескрайним полем – прямо в холодную синеву, к заоблачным далям, к солнцу. Их было двое. Русские лицом, но одетые на татарский манер, с кривыми мечами у пояса, в шароварах и короткополых кафтанах, подпоясанных широкими кушаками, в расписных кожаных сапогах под самые колена, молодые всадники отчаянно улюлюкали, распугивая всякую живность. Но хоть и были у них за плечами луки с ножнами, и кривые мечи у пояса и кривые кинжалы, ничто не волновало их, кроме этого полета через бескрайнее море желтого с золотистой опушкой ковыля.

Сколько верст они так пролетели, юноши и сами не знали – рваться вперед их звала молодость, желанный ветер близкой свободы, скорой удачи. Юношами пятнадцати лет были княжич Василий Дмитриевич и его друг и ординарец Митька. Одеты они были на татарский манер потому, что просто привыкли к ордынскому окружению и его костюмам, да и хану Тохтамышу повзрослевший великий князь, с каждым годом набиравшийся мудрости, угодить тоже хотел. И к саблям кривым привыкли, и сборным тугим татарским лукам и поющим стрелам, которые так пугали пронзительным свистом любого неприятеля. За эти несколько лет Василий научился многому – и летучей верховой езде, когда всадник срастается с лошадью и становится с ней одним целым, одними только пятками управляя конем, а сам пуская стрелы в любые стороны света. Мог Василий на всем скаку и под конем спрятаться, пугая этой дерзостью своего старшего товарища и телохранителя Добрыню, ведь сорвешься – и затопчет тебя твой же конь, каким бы добрым другом он ни был. Научился княжич и сражаться на удалых кривых татарских мечах, чья сила была не только в ударе, но и в том, с