В стране уходящего детства - Алексей Санаев

Ну и наконец, кульминация дискотеки – это собственно медленный танец. Тут нужно понимать, что твоя партнёрша смертельно напугана и никогда не начнёт разговор сама. А танцевать молча я считаю настоящей глупостью – как иначе наладить личный контакт? Беседовать надо непременно – и желательно на какие-то личные темы, а не про понедельничный опрос по географии. Можно, к примеру, спросить, есть ли у неё собака, кошка или младший брат – они с удовольствием и с большими подробностями делятся этой никому не нужной информацией, так что тема на весь танец вам обеспечена. Можно спросить, собирает ли она календарики или открытки, и если да (а скорее всего, да), то какие именно. Пусть немного придёт в себя и что-нибудь расскажет, короче. На крайний случай, если у приглашённой девочки от волнения заклинило мозг, у меня была припасена парочка забавных историй вроде «Знаешь, у нас в пионерском лагере на дискотеке случай был – один пацан во время танца так закружил девчонку, что её стошнило прямо на него сливовым соком», хотя некоторым моим партнёршам они почему-то забавными не казались.

После первого медленного танца напряжение на дискотеке резко спадает. Все уже поняли, кто кому нравится, карта взаимных симпатий сформирована, и можно нормально потусоваться. Через каких-нибудь полчаса уже никто не стесняется выделывать в центре зала самые безумные движения под знаменитую композицию «Стоп холодильник, стоп кипятильник, итс-май-лайф», парни постарше достают из-под полы бутылку пива – одну на всех, а на ступеньках у входа в актовый зал сидит наша молодая преподавательница по бизнес-инглишу Елена Ивановна и объясняет старшеклассницам основы брака и семьи (Елена Ивановна к тридцати годам побывала замужем уже трижды). Мальчики легко приглашают девочек на танцы, и в этом угаре страстей возможны даже «белые танцы» – лучшее изобретение человечества, когда девочки сами приглашают пацанов танцевать. Собственно, наши со Шныряевой отношения начались именно с белого танца. Она просто подошла ко мне, когда заиграла медленная музыка, и легко произнесла: «Это моя любимая песня. Составишь компанию?»

Чельцов на сентябрьской дискотеке тоже пару раз пригласил Мышкину на медленные танцы. Но там всякий раз возникала проблема с её смущением: Настю совершенно невозможно было разговорить. Краснела она живописно, а вот на контакт не шла и в течение всего танца смотрела в одну точку, которую Чельцов всё время силился найти, да так и не нашёл. К тому же вокруг Мышкиной вечно толпилась куча парней, продраться через которую Чельцову не всегда было легко, так что от идеи наступления на неё при помощи дискотеки мы отказались сразу.

Пришлось отказаться и от ламбады. Просто непонятно было, как умение танцевать ламбаду будет выделять нас из толпы безумцев. Ламбаду на дискотеках врубали часто, но никто не знал, как её танцевать, и все плясали кто во что горазд. Появись там мы с Чельцовым даже после года занятий в ДК «Прожектор», никто бы всё равно не понял, что это самая настоящая ламбада бразильских индейцев. Не будем же мы ходить по актовому залу и объяснять каждому, что правильная ламбада – только у нас и что мы на занятия ходили!

– Вот что, Чельцов, – мрачно произнёс я после того, как мы в течение примерно минут двадцати молча брели из ДК «Прожектор» навстречу пронизывающему осеннему ветру. – Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что сегодня было, я тебе больше не друг.

– Аналогично, – донёсся из темноты тоскливый голос Лёхи.

* * *

На следующий день Чельцов притащил в школу четвёртый том собрания сочинений А.С. Пушкина. По его словам, у него на выходных родилась безумная идея выучить «Евгения Онегина», которого его бабушка в молодости якобы знала наизусть. Она говорила, что Пушкина учить очень легко, потому что рифмы у него простые и незатейливые, но Чельцову так не показалось. Промучившись всю субботу, он так толком ничего и не выучил, помимо «дяди самых честных правил», но зато набрёл на фразу, которая перевернула его сознание. Именно её, отчёркнутую красным карандашом, он мне и продемонстрировал перед началом первого урока на подоконнике в туалете:

Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей.

– Ты понял, Санаев? – Глаза его сверкали нездоровым блеском.

– Понял, – ответил я, хотя пока мало что понимал.

– Да ты ничего не понимаешь! Нельзя показывать, что Мышкина мне нравится! Наоборот, нужно демонстрировать ей абсолютное безразличие. Она, разумеется, сразу возмутится, потому что привыкла, что я за ней таскаюсь. Но начнёт вести себя совершенно по-другому. И стану нравиться я ей!

Идея была неплохая. Правда, Чельцов и так вплоть до шестого класса несколько лет подряд демонстрировал абсолютное безразличие к Мышкиной, и никакого очевидного эффекта это не дало. Нет, тут надо было сделать что-то яркое, что подчеркнуло бы, что Чельцов утратил к Насте всякую симпатию.

– Может, анкету ей заполнить?

В наш класс тогда как раз пришла всесоюзная мода на «анкеты» – тетрадки со списком вопросов, которые девчонки давали заполнить всем одноклассникам. На первой странице такой тетради были нарисованы разноцветные цветочки с красивой надписью «Анкета», а дальше следовали пронумерованные вопросы, на которые нужно было отвечать, вписывая ответы под соответствующими номерами на чистых страницах. Вопросы, на которые приходилось отвечать, были в основном самые скучные, вроде «Имя вашего домашнего питомца?» или «Какой вы по характеру?», поэтому большинство парней, заполняя анкеты, отвечали всякую чушь с претензией на юмор, и писали, что их питомцем является какой-нибудь лисопард или пуделезавр. Однако ключевым вопросом любой анкеты, ради которого она, собственно, и создавалась, был вопрос «Ваша симпатия?», что предполагало имя или хотя бы инициалы девочки, которая нравится отвечающему. Пацаны, разумеется, и тут пытались всячески острить, вписывали туда Ларису Павловну Змей Горыныч, Фоменко или нашего учителя по труду Пал Андреича, но бывало и такое, что проставляли инициалы кого-то из одноклассниц, после чего все девчонки обсуждали это как грандиозное событие в истории цивилизации.

– Да ты ведь уже заполнял ей анкету месяц назад и нарисовал там мыша вместо ответа о симпатии. Эта карта бита, Чельцов. Нет, нам нужно вот что: нам нужна соперница!

– Соперница? – озабоченно переспросил мой друг. – Какая? Зачем?

– Да как зачем? Мы сделаем вид, что ты увлёкся кем-нибудь другим, а о Мышкиной позабыл.

– Другим??

– Другой! Покажем ей, что у неё есть соперница, и она поймёт, что упустила из рук жар-птицу. После чего