В стране уходящего детства - Алексей Санаев

– Ну что за чепуха, Чельцов? – закричал я. – Как мы заполучим любовь Мышкиной, если ты за неделю изучения языка только до «аборта» добрался?

– Не моё это, – глухо признался Чельцов, не глядя мне в глаза. – Это ты можешь сидеть зубрить языки часами, а я погружён в творчество. Погружаться ещё и в науку не выходит.

Да, я и правда обожаю иностранные языки. С самого детства, едва научившись рисовать буквы, я принялся выписывать себе в тетрадочку иностранные слова с разных этикеток, копировал арабскую вязь, японские азбуки и иероглифы майя – и уже никогда не заканчивал. Чужой язык мне всегда представлялся каким-то непознаваемым чудом, воротами в древнюю историю или в загадочную культуру малоизвестных народов, ключом к загадкам миллионов людей. Я мечтал поговорить с племенами Амазонии на их никому не ведомом языке и прочесть в оригинале древнеегипетские папирусы или китайские надписи на черепаховых панцирях. Я был одновременно очарован и расстроен, когда читал о расшифровке древних письмён – ну почему их расшифровали задолго до моего рождения?

Сперва я планировал выучить все языки мира – мне казалось, что это несложно, нужно только зубрить слова и ставить их в нужном порядке. Чуть позже «Большая советская энциклопедия» в прах развеяла мою мечту, сообщив мне, что языков в мире не меньше шести тысяч и они разделены на сотню семейств. Кроме того, я стал понимать, что каждый язык обладает своей системой грамматики, которая вовсе не похожа на русскую и её тоже придётся учить. Тогда я решил освоить хотя бы по одному языку из каждого семейства, но и это оказалось непросто, ведь большинство из этих семейств состоят из совсем небольших и малоизученных наречий, по которым нет даже и учебников.

Когда мне было лет восемь, в журнале «Наука и жизнь» мне попалась заметка о некоем швейцарце, который знал тридцать два языка. Понятно, что в Швейцарии это существенно легче, учитывая, что в школе тебе преподают сразу четыре государственных языка, на которых говорят вокруг. Но эта небольшая заметка наполнила меня надеждой, я даже вырезал её себе и вклеил в тетрадку. С тех пор редкие книги по языкам мира, которые попадались мне в руки, всегда вызывали у меня приятное волнение, и я не сомневался, что в будущем стану настоящим полиглотом и заткну кичливого швейцарца за пояс.

Чельцов знал это моё увлечение, но не разделял его: изучение языков было ему совершенно не интересно, а долго делать что-то неинтересное, согласитесь, ужасная мука. Поэтому я посоветовал ему немедленно выкинуть его «аборт, делать аборт» в мусорное ведро и придумать что-нибудь другое для соблазнения Мышкиной.

– Ну а что? – с отчаянием в голосе спросил он. – Что они вообще любят, эти девочки?

Отличный, кстати, вопрос. Что любят девочки? Чем таким можно привлечь их внимание, кроме отличной учёбы, которая скорее привлечёт внимание учителей (а оно нам вовсе ни к чему). Мы начали разбираться в этом вопросе, и, чтобы нам не было скучно, мы, разумеется, отправились домой к Сафроненко.

* * *

Наш одноклассник Сафроненко по кличке Сафрик, заика и закоренелый троечник, жил в старом кирпичном доме недалеко от парка. Жил он с мамой: во всяком случае, она всегда была дома и всякий раз встречала нас одной-единственной неизменной фразой: «Всё гуляете? А уроки делать когда?» Из-за этого у нас классу к четвёртому сложилось уверенное впечатление, что Сафроненко ничего в жизни не делает, кроме как уроки, и мы рассматривали свои визиты к нему как передышку от этой муки, необходимую нашему другу.

Мам, которые напоминали нам о домашних заданиях, мы не очень любили. Они нас тоже. Маме Сафрика, например, Чельцов был памятен двумя своими выходками. Однажды, когда она за чаем, ведя разговор, конечно же, об успеваемости, спросила:

– Ну что, мой-то небось хуже всех в классе учится?

Не успел я проглотить кусок яблочной шарлотки и ответить что-нибудь дипломатичное (к примеру: «Ну что вы! В последнее время он явно делает успехи!»), как Чельцов довольно спокойно ответил:

– Ну что вы! Есть ещё Кулаков! – чем разбил материнское сердце. Уже спустя пять минут после этого мы находились на лестничной клетке с последними кусками шарлотки в руках, а Сафроненко с остервенением делал уроки.

В другой раз Лёха и вовсе отличился. Когда мама Сафроненко с порога патетически воскликнула нам: – А Олег сегодня снова двойку по труду схлопотал! – Чельцов машинально переспросил:

– Какой Олег?

Мы все в классе называли друг друга исключительно по фамилии или по кличке, и вспомнить, что Сафрика зовут Олег, было не так уж легко. «Но надо ведь иногда и извилинами ворочать, а?», как говорит наш физрук.

В этот раз мама Сафроненко встретила нас рассеянно:

– Проходите, этот тунеядец как раз литературу доделывает…

Выслушав нашу проблему с Мышкиной, Сафрик плотно закрыл дверь в свою комнату, сбросил учебник по литературе со стола на пол и положил вместо него свои ноги. А потом посмотрел на нас сверху вниз и сказал так:

– Эх вы, м-молодо-зелено!

Сафрика мама отправила в школу с восьми лет, в классе он был старше всех, так что жизненного опыта у него всяко было больше, чем у нас.

– Девушки любят нес-стандартных личностей. А вы личности с-стандартные, особенно ты, Санаев. Чельцов, по крайней мере, снимался в кино и п-прыгал там голым в пропасть (в фильме действительно была такая сцена, но Чельцов не любил о ней вспоминать). Но его г-героические приключения все уже забыли, и вам надо придумать что-то новое.

– Так вот что именно, Сафа? – нетерпеливо перебил его Чельцов. – Что нового нам придумать? Не могу же я опять начинать в кино сниматься. Второй раз через это проходить я отказываюсь.

– Ну необязательно сразу в к-кино сниматься, – махнул рукой Сафроненко. – Важно показать Мышкиной и её родичам, что ты интересный человек. Ты стал д-д-другим, ты п-перековался и взялся за ум, ты уже не тот лоботряс, которого вечно выгоняют с биологии за плевки бумажными шариками из т-трубки или с истории за хохот на уроке…

– Да это Санаев! – вспылил Лёха. – Это он меня смешит. Он тогда принялся мне шептать, что Александр Македонский был негром и семитом, а я…

– Н-неважно, – нетерпеливо перебил его Сафроненко. – Ты