Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Принудили, – криво усмехнулась она. – Прямо в рот налили, да столько, что еле на ногах стоишь.

– Э-э, баба! Что ты понимаешь в мужских делах.

– Где уж нам…

Ксюша заговорила, и злость от Демида отошла. В самом деле, зачем настроение портить. Никак, выходной сегодня.

– Ладно, давай-ка еще по чарке да поедим. – Он выставил бутылку и грузно опустился на табуретку. – Где наша не пропадала.

– Да куда же тебе больше? Поешь лучше – свалишься, совсем пьяный.

– С тобой хочу. – Демид чувствовал, что пьянеет с каждой минутой все больше, надо бы поесть, но теперь, когда уже выставил бутылку и предложил ей выпить, должен настоять на своем, иначе какой же он, к черту, хозяин в доме.

– Я не буду. Ешь – стынет.

– Будешь, – повысил он голос. – Будешь, душа из меня вон! Я так хочу. Садись!

– Не могу я, дела у меня, идти надо.

– Дай стаканы. Дела-а…

– Демид, я серьезно говорю, некогда мне, завтра отчет, – сказала Ксюша твердо.

– Стаканы дай! – загремел он на весь дом.

«Барыня! Ты у меня шелковой будешь», – подумал он, глядя на Ксюшу. Она выставила стакан, крутнулась у печи, сдернула с крючка свою жакетку и заторопилась к выходу. Этого Демид не ожидал.

– Вернись! – крикнул он, вскакивая с табуретки, но Ксюша уже скрылась в сенцах.

Демид выругался и плюхнулся на прежнее место. Ушла – и черт с ней, никуда не денется.

Глотнув одним духом полстакана водки, Демид с жадностью навалился на еду. Первый, кружащий голову хмель отошел, наступило тупое опьянение, когда все видишь, все понимаешь и кажешься сам себе трезвым, только тело наливается свинцом, а назавтра (Демид это знал по себе) ничего не помнишь. Он уминал жареную картошку с салом, хрумтел соленым огурцом, ругался про себя и все больше наполнялся злостью. Ушла, побрезговала выпить с ним, не послушалась, паршивка. Дела у нее… Какие, к черту, дела, убежала к Наталье или к Степаниде, сидит там, жалуется. Пойти бы устроить разгон, да много чести за бабой бегать.

– Придет. Куда денется, приде-ет…

Он уставился на бутылку. Хотелось выпить, но в одиночку не привык, требовался собутыльник. Не сидеть же, как болвану, молча. Хотя бы кого черти принесли, что ж он один?.. Становилось обидно и досадно, и злость на Ксюшу закипала все сильней. Убежала, не послушалась его приказа. Говорил он ей садиться или не говорил? Говорил! Выходит, его слово не закон?

Демид выглянул в окно, надеясь увидеть прохожего, но никого из мужиков не было, только Марфушка, мать Петра Андросова, восьмидесятилетняя старуха, промаячила под окном. Через минуту она вошла в дом.

– Здоров был, хозяин. А Ксения где ж?

– Ушла, – махнул Демид неопределенно. – Проходи, гостьей будешь.

– Ой, скажешь! Яки з мяне гость. Отгостилася я у людей, вона кладбище в гости кличет, – затараторила словоохотливо Марфушка, крепкая еще, подвижная бабка. – Отгостилася, будя з мяне… Ну, дык я апосля зайду.

– Чего апосля? Надо что – я дам.

– Дык это… за укропцем я… У Ксении был сушеный.

– Угу, за печкой где-то. – Демид размягчал, заулыбался. – Ты вот что, соседка, садись-ка. К столу садись.

– Спасибочки, Демид, сытая я.

– Брезгуешь? Соседом брезгуешь? Садись, я сейчас вот… – Он повернулся к ящику, достал еще один стакан. – По чарке с тобой, по-соседски.

– Христос с тобой! Свят-свят! Куды мне, помру, – напугалась Марфушка.

– От водки еще никто не помирал. Садись! – повысил он голос.

– Будя тебе, будя, я сяду. – Она покорно присела к столу, сложив на коленях худые руки. – Ты выпей, выпей, я посижу. Одному оно, вестимо, несподручно.

– Верно, соседка, несподручно. Только вдвоем. И пропади все пропадом! – Демид плеснул ей в стакан пальца на два, налил себе. – Будем!

– Очумел мужик, – прошептала Марфушка, собираясь встать из-за стола, но Демид остановил ее зычным окриком:

– Сиди! И ты брезгуешь?

– Господь с тобой, Демидушка! Не гребую я. Што ты, што ты! Старая я для выпивок, окстись. За ради Христа прошу.

– Вот и помолодеешь. Пей, душа из меня вон!

– Спаси меня Всевышний, – вздохнула Марфушка, дрожащей рукой перекрестила стакан, пригубила разок и ухватилась за огурец.

– Вот это по-нашенски, – захохотал довольный Демид. – Твое здоровье, княгиня!

От второй она отказывалась не так рьяно, без упоминаний Христа, третий раз пригубила без лишних слов. Демид опорожнил бутылку и раздумывал, как бы раздобыть еще одну. Ксюша не возвращалась, Артемка где-то запропастился – выпороть бы разок, паршивца, чтоб знал дом, – сам он отяжелел, не пойдет…

– Княгиня, ты как, на ногах стойкая?

– Ой, не, соседушка, голова шатается, – заулыбалась Марфушка. – Будя, итить надо. А за чем же это я… Ага, за укропцем, за ним…

– За печкой, там… – Демид с трудом поднялся из-за стола, икнул. – А их нет, душа из меня вон, и не надо. А, княгиня?

– Не надо, соседушка. Христос з ими. Итить мне, итить…

Он дал Марфушке укропу, проводил ее до крыльца и, возвратясь в дом, завалился на кровать – не раздеваясь, поверх одеяла.

* * *

Наутро болела голова и смутно помнилось вчерашнее. Чувство вины и тревога – не натворил ли чего из рук вон выходящего – не давали покоя. Ксюша сердито молчала, и Демид не решался заговорить первым, поскольку не знал, с чего начать. Просить прощения – так за что, может, и не за что? Если просто перебрал и свалился – не беда, потерпевший один он, вернее, его раскалывающаяся надвое голова, а если скандалил? Помнится, что-то в магазине было…

– Ну, не томи, что было? – не выдержал наконец Демид.

– А то не помнишь!

– Убей – не помню.

И Ксюша ему выдала. Закрыла дверь в кухню, чтобы не разбудить Артемку, и выдала – о «концерте» в магазине, о Марфушке, о том, что ей приходится убегать из собственного дома, что такого позора она еще не испытывала, что теперь ей стыдно на улице показаться, и еще, и еще…

На душе у Демида отлегло, даже боль в голове унялась – ничего страшного, перемелется. Эка важность – голос повысил на собственную жену!

– А чего убегала? Зверь я?

– Ты бы глянул вчера на себя…

– Нет, ты скажи, когда пришел из магазина, скандалил? Ага, не скандалил. Трудно было посидеть за столом, пригубить рюмку? Или больная ты, нельзя тебе? Чего убежала? Не уйди ты – и с Марфушкой не получилось бы, сто лет нужна мне эта старая перечница! Так она ж – человек с понятием, составила компанию. Или я силком