Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Верно, о них. Почему вы против?

– Частная застройка – кабала, все соки вытянет. А мне нужны рабочие, рабочий класс, та-аскать. После смены надо отдыхать, а не стропила ставить. Вот так, Сергей Николаевич, о них думаю, о них, потому и провел решение строить многоквартирный дом, заводской, по городскому типу. Трехэтажный, заметь! К Новому году вселим – и живите-радуйтесь. Или ты против строительства? Тогда почему «за» голосовал?

– Я не против. Только все это – латание дыр. Сколько мы там семей вселим…

– Будем еще строить.

– Онисим Ефимович, вы ведь отлично понимаете, что с нашими фондами понадобится лет двадцать на строительство более-менее приличного поселка. А люди сейчас хотят жить в домах – не в бараках. Об отдыхе же говорить не будем, весь он – у магазина.

Левенков заглянул в глаза Челышеву, и тот, уловив в его взгляде укор и недоверие, нахмурился. Именно этот укор, открытый взгляд – показушно открытый, черт возьми! – выводил его из равновесия, раздражал. По какому праву, в конце концов, он, Левенков, человек с сомнительным прошлым – был ведь и в окружении, и в лагере – взял на себя роль этакого носителя справедливости? Будто начальник только тем и занимается, что притесняет заводчан. На откровенность вызываешь, инженер? Изволь, у Челышева тайн особых нет.

– Двадцать лет… – проговорил он, прикидывая, хватит ли залежей глины на такой срок, и решил, что не хватит, к тому времени завод придется закрывать. – Эка загнул, Сергей Николаевич. Фонды с каждым годом будут увеличиваться – закон нашего хозяйствования, не забывай. А насчет застроек мое мнение твердое: заводу они во вред. Ты не учитываешь главного – город под боком. Разреши я частные застройки – через год останемся без рабочих. Жить будут здесь, но работать в городе. Видел, сколько ездит из деревень? В два, в три раза дальше нас, а ездят. Будем реалистами, у нас не малина, разбегутся, только дай особнячки заиметь. Заводская же квартира – добрая привязка. Это первое. И второе: рабочий должен рассчитывать на зарплату, а не на садик-огородик. Я уже говорил и повторяю: мне нужен рабочий класс. Ра-бо-очий, а не какой-то гибрид! Теперь тебе ясна моя позиция?

– Вполне, – кивнул Левенков. – Тут не трепыхнешься.

Вон ты куда, Сергей Николаевич? Занесло на повороте, занесло, не свернул бы шею, друг ситный. Таких либеральщиков Челышев повидал на своем веку. «Дурак набитый!» Он поглядел на Левенкова с прищуром и жестко произнес:

– Мне не хочется, чтобы моего инженера заподозрили в политической неблагонадежности. Буду весьма сожалеть. А пока что я этого не слышал. – Он помолчал и добавил уже по-свойски, наставительно: – Подбирай выражения, не мальчик, понимаешь! С языка сорвется – не вернешь, а народ у нас всякий и всяк могут понять.

– Я же с вами разговариваю…

– М-мда, со мной, – проговорил Челышев глухо и подумал: «Верит в мою порядочность или опять ягненком прикидывается?»

Челышеву вдруг захотелось, чтобы ему верили, не боялись, а верили, и верил именно инженер – человек, которого он не уважает, почти игнорирует. Обычно он был равнодушен, не придавал значения тому, что о нем думают подчиненные, но сейчас такое желание появилось – странное, непонятное и вместе с тем острое, необходимое.

Они приблизились к заводскому корпусу и разошлись в разные стороны, – каждый по своим делам. Как ни старался Челышев быть равнодушным, все же разговор с инженером поселил в нем какое-то непонятное беспокойство, преследовал весь день, побуждая к спору, к доказыванию своей правоты. Это было главным для него, основой его совести – верить в свою правоту. Без этого он не представлял себя начальником, не мог, не имел права руководить людьми, приказывать, ругать, хвалить. Только так и не иначе. Всю жизнь он поступал, как велела его совесть. Именно его совесть, потому что, считал он и был в том уверен, у каждого человека она своя и для каждого – разная. Все зависит от самого человека, от его места в жизни, его масштаба. Как-то раньше еще Левенков говорил, что совесть для всех одна. Экий христосик! Да, одна, если рассуждать в общем да в целом. Но в том-то и дело, что совесть проявляется в мелочах, в поступках. Вот тут-то, Сергей Николаевич, погодь. Челышев тебе даст щелчка. Для ребенка сказать неправду родителю – грех превеликий, для родителя же объяснить ребенку, что деток приносят аисты, – воспитание. Левенков, конечно, считает, что Челышев поступает не по совести, запрещая частное строительство на заводе. И рабочие так считают. Но даже они не все – лишь те, кто хочет строиться. Для начальника же – это заводская политика. Ради большого, главного приходится жертвовать меньшим. Приходится, вынужден, черт возьми, и это по совести, это по жизни.

На протяжении недели он время от времени возвращался к этим мыслям и всякий раз утверждался в своей правоте, доказывая ее сам себе, но с Левенковым подобного разговора не заводил, считая его излишним. Чего доброго, инженер заподозрит его в каких-то сомнениях. А начальнику сомневаться не пристало, на то он и начальник.

Степанида заметила его состояние и обеспокоилась.

– Не прихворал ли ты, Онисим?

– Да нет, верно, устал. Поедем на юг, надо в море пополоскаться. Путевки обещают.

– Давно бы.

Степанида, привязавшись к этому мальчонке, сыну Корташовой, за последний год заметно изменилась: реже стала выпивать, посвежела, подобрела – будто оттаяла, отошла впервые после гибели сыновей. Несмотря на свои сорок девять, она оставалась вполне здоровой женщиной, он был далеко не стариком – они могли еще родить ребенка. Но Степанида противилась.

– Боюсь, поздно, – говорила она. – У меня такое ощущение, что он будет казаться мне внуком. Не сыном – внуком, понимаешь? Внуком, когда наших мальчиков нет… Боюсь, не надо, не будем смешить людей.

– Но ты же не можешь без Артемки дня прожить. Все в поселке называют тебя его бабкой.

– Пускай называют, – улыбалась она довольно, видно, ей нравилось ходить в бабках чужого ребенка. – Артемка – это другое, это не родной. Боюсь я, Онисим, поздно.

Перемена в настроении жены радовала Челышева, вместе с ней и сам он становился добрее, терпимее к подчиненным, зависимым от него людям.

15

Из Гомеля Левенков возвратился усталым и разочарованным. С трудом выбрался из душного, переполненного вагона рабочего поезда (люди плотно – плечо к плечу, спина к спине – стояли в проходах, в тамбурах, висели на подножках, облепили крыши), но ожидаемого облегчения не почувствовал: вечернее солнце, раскалив за день