Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

К Левенкову Ксюша отнеслась непривычно сдержанно, Демида вовсе не заметила, словно его и не было в доме, и занялась на кухне своими делами. Пришлось пойти к ней и объяснить цель своего визита.

– К вам я, Ксения Антиповна. Наталья говорила, что вы в Москву собираетесь.

– Надо съездить, не пропадать же отпуску. А вы насчет дочек?

– Да, хотел попросить…

Она кивнула понимающе, выдав тем самым, что такой разговор уже состоялся с Натальей, пригласила его в комнату и сама прошла – свободно, уверенно, показывая всем видом, кто хозяин этого дома. Демид посидел еще немного, молча послушал их разговор и вышел покурить в надежде, что речь зайдет и о нем.

– Я напишу письмо, – объяснил Левенков, – думаю, отпустит… обещала. У нее и остановитесь, она… гостеприимная. – С языка едва не сорвалось: «Она у меня», – но он вовремя спохватился.

– Да у меня есть один адрес, – замялась Ксюша. – Кто я ей – чужой человек, стесню только.

Адрес ее был явно не надежный.

– Что вы, не стесните! Квартира там свободная. Вот увидите, она сама оставит вас, – оживился Левенков и, заметив, что расхваливает Надю, неловко прервал себя.

Ксюша взглянула на него то ли с укором, то ли с сомнением, и он понял, что говорит о прошлом, по крайней мере, как было два года назад. Но почему все должно оставаться по-прежнему, недвижимо? Может быть, в квартире сейчас не так уж свободно… Нет, Надя не могла. Не могла! А почему, собственно, не могла? Он может, а она нет?

– Я зайду, – пообещала Ксюша. – Обязательно зайду. Приготовьте письмо.

– И еще, Ксения Антиповна… присмотритесь, что там и как. Ну… вы понимаете, ведь родные дочери. Сложно все!

Он знал, что его слова будут переданы Наталье, однако рассчитывал на понимание и сочувствие Ксюши. Пусть передает, Наталья и сама не слепая, видит, каково ему без дочерей, без Москвы. Ее он жалеет, никогда не жалуется, не ноет, прячет свою тоску, во всяком случае, старается это делать. Что же еще! В конце концов, он тоже человек и его надо понять. Почему он должен щадить Натальины чувства, а она нет? Надя говорила, что его поведение в чем-то ненормально, превышает разумную границу. Может быть и так. Может быть.

От Ксюши Левенков ушел, полный сомнений и смутных надежд. О Демиде так и не заговорил – не выпало подходящего момента.

16

После сосновской тишины, размеренной неторопливости во всем Москва утомляла, оглушала беспрерывным гулом, суетой, спешкой, скоплением народа и конечно же избытком новых впечатлений. На третий день Ксюша чувствовала себя разбитой, изнемогшей как после жатвы. Вчера они с Артемкой до полудня провели у Кремля, обошли его кругом, все оглядели, после обеда толкались в магазинах, а вечером были в цирке. К ночи разламывалась голова и ноги, но уснуть она долго не могла – перед глазами стоял цирк, плотно, до предела заполненный людьми, как созревающий подсолнух семечками. С этим видением цирка-подсолнуха с желтой ареной-сердцевиной, с людьми-семечками она и уснула.

Дети отправились в зоопарк, а Ксюша отказалась. Продуктами она запаслась – загрузила наволочку, сумки, специальные мешочки вермишелью, макаронами, рожками, звездочками, крупами; билеты на поезд (в том числе на Свету – она с радостью согласилась ехать к папке, Люда же не захотела) взяла на завтра, на вечер, а с Надеждой Петровной толком еще и не поговорила. Они как-то избегали разговора о Левенкове, хотя обе хотели (Ксюша это замечала) поговорить начистоту, по-женски откровенно. Не оставалось сомнений, что для Надежды Петровны это важно, и Ксюша была обеспокоена судьбой Натальи. Слишком ненадежна ее жизнь с Левенковым. Насчет Светы все было сказано и решено – к сентябрю ее доставят в Москву с верными людьми, – но Надежда Петровна, впервые расставаясь с дочкой, волновалась, не могла свыкнуться с мыслью, что не увидит ее полтора месяца, снова и снова возвращалась к одному и тому же:

– Я вас попрошу, Ксения Антиповна, присмотрите за ней, Света такая шалунья, не попала бы в беду. Ее подвижность меня беспокоит.

О Наталье она ни разу не обмолвилась, словно той и не существовало. И это упорное умалчивание еще раз подтверждало, что она постоянно думает о Левенкове и о Наталье. Ксюша хорошо понимала ее состояние и сочувствовала ей. Невольно, вопреки рассудку (кто она – чужой человек, не с Натальей сравнивать), сочувствовала и жалела чисто по-женски, испытав на себе, каково без мужа да с детьми.

Надежда Петровна понравилась ей с первой встречи. Понравилась своей рассудительностью, спокойствием, мягкой улыбкой и таким же мягким, чуть напевным говором с едва различимой, привлекательной картавинкой, а больше всего – терпением и порядочностью. Ни разу она не пожаловалась, не обругала Левенкова, не стала по-бабьи поносить Наталью. А могла бы. И нового мужа найти могла. Что в том Левенкове – мужчина, каких тысячи. Ждет, верит в его возвращение? Или блюдет себя из-за девочек?

И то и другое вызвало в Ксюше симпатию и вместе с тем недовольство собой, чувство вины перед Натальей, потому как она как бы предавала свою двоюродную сестру.

– Я бы не отпустила Свету, – продолжала Надежда Петровна, – но она такая слабенькая. Ей нужен лес и парное молоко. Единственно из-за здоровья. Единственно. Там есть парное молоко?

– В Сосновке много коров, целое стадо.

– Это хорошо, она непременно поправится.

– А с виду не скажешь, резвая девочка.

– Это с виду, Ксения Антиповна. Только с виду. Здоровье у нее неважное. Людочка здоровее, крепче, а Света меня очень беспокоит. Не было еще ни одной весны и осени, чтобы она не болела. Единственно поправить здоровье. Единственно. Иначе бы я ее не отпустила.

Она словно извинялась, настойчиво повторяя и подчеркивая причину отправки к Левенкову, и эта настойчивость вызвала у Ксюши подозрение. Может, не единственно поправить здоровье? Может, еще и для того, чтобы с большей силой расшевелить у Левенкова отцовские чувства? Наталья говорила, что Света его любимица.

– Сергей Николаевич скучает по девочкам, – обмолвилась Ксюша, вызывая ее на откровенность. Это блуждание вокруг да около начинало надоедать, ведь обе они женщины, чего стесняться.

– Ну и что же, – произнесла Надежда Петровна безучастно, однако не сумела скрыть настороженности – вся собралась и забегала взглядом по комнате.

– Отец все-таки.

– Отец… – Она грустно усмехнулась. – Мало – родить…

– Всяк оборачивается. Дорожки у жизни извилистые.

– Да-да, конечно. Я к нему без претензий. Что ж теперь…

Видя, что она так и не решится на откровенность, Ксюша не