Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Надо уходить, – повторил Иван, – иначе будет поздно.

– Куда ж ты такой пойдешь? – сказала Мария. – Погляди на себя! Ты весь в жару, рука у тебя горячая, как утюг.

– Все равно надо уходить, – сказал Иван. – Ты понимаешь это? Уходить надо от проклятых зверей! Они никого не милуют, убивают старых и малых. Ты не видела, а я видел, что они творят… Людского в них ничего нет. Понимаешь? Ничего! Они ребятишек расстреливают… раненых добивают… грабят… насильничают… Нам надо уходить… уходить надо…

Речь Ивана становилась отрывистой, бессвязной. Он на минуту-другую терял сознание, умолкал, потом снова приходил в себя и не переставал твердить:

– Надо уходить, Маруся! Слышишь? Надо уходить…

Мария заплакала:

– Как же мы уйдем, Ваня? Ты совсем больной, без памяти только сейчас был. Куда мы пойдем и кому мы нужны? И потом… потом… ты знаешь, Ваня… – Она покраснела, опустила голову, понизила голос: – Я в положении… куда мне идти?

Мария приникла щекой к груди Ивана. Они долго молчали. Иван ласково гладил волосы жены, взволнованно шептал:

– Ну хорошо… хорошо, Маруся… Подумаем… Завтра, может, мне станет лучше, я съезжу до председателя, с ним посоветуюсь… Я ведь коммунист… Я много могу сделать… Это ничего, что у меня одна рука. Стрелять можно и одной рукой…

– А что, если тебя… если на тебя донесут, Ваня? – бледнея, сказала Мария. – Если найдется какая-нибудь сволочь, пойдет к немцам и докажет: так, мол, и так, есть у нас в хуторе один-единственный коммунист, и к тому же красноармеец. Что тогда будет?

– Этого не может быть, – сказал Иван, – сволочей у нас нет, да и хуторяне-то почти все наши родичи. – Иван помолчал, глядя куда-то поверх головы Марии. – А все-таки, Маруся, лучше мне съездить до председателя и в райкоме побывать… Жалко, сил у меня нет, с ног валюсь… Один не доеду… упаду на дороге и сдохну, как собака… – Губы его искривила вымученная, виноватая улыбка. – Прости меня, Маруся, – сказал он, – это я так, к слову… Завтра выпрошу в бригаде коня и дрожки… вместе с тобой поедем… и Васятку возьмем…

Однако ехать Ивану уже не пришлось. Часа два он пролежал без сознания, метался, рвал на себе рубашку, бредил. Васятка плакал. Мария прикладывала к голове Ивана смоченное холодной водой полотенце, целовала его руку, принималась голосить и умолкала, подавляя рыдания. На ее голос сбежались хуторяне, сгрудились под яблоней, жалостно смотрели на искаженное, покрытое потом лицо Ивана. Когда он пришел в себя и открыл глаза, две пожилые женщины помогли ему сесть, бережно поддерживая под руки.

Стояла тихая пора летнего предвечерья. В хуторских дворах перекликались куры. На крыше дома заливисто ворковали Васяткины голуби. От недалекой речной поймы тянуло прохладным запахом болотной сырости. Где-то за хутором просительно мычал теленок. Казалось, в этот благословенный час тишины и покоя ничто не предвещало беды. Но вот сквозь воркованье голубей, кудахтанье кур, сквозь разрозненные звуки мирного вечера, вначале негромкий, далекий, послышался ровный гул моторов. Он доносился откуда-то из поднебесья, с той стороны, где, опускаясь на длинное лиловатое облако, садилось багряное солнце. Басовитый гул приближался, стало слышно однообразное подвывание, словно там, наверху, кто-то нес тяжкую, непосильную ношу.

Люди подняли головы. Над ними в сопровождении истребителей с оглушительным треском и грохотом пронеслись большие транспортные самолеты с черными крестами на крыльях. Описав полукруг, они развернулись севернее хутора, отдалились от него, и вдруг люди увидели, как от самолетов стали отделяться темные точки. Они неслись к земле, и над ними, розовые в лучах заходящего солнца, один за другим вспыхивали купола парашютов…

– Ну вот и все, – сквозь зубы сказал Иван, – это немецкий десант. Они, видать, хотят отрезать путь отхода нашим войскам…

Хуторяне стояли безмолвные, испуганные. Кто-то из женщин заплакал. Старики растерянно переглядывались. Все смотрели на Ивана, ожидая, что он скажет.

– Что ж, дождались и мы гостей, – помедлив, сказал Иван. – Теперь остается одно: всем быть за одного, а одному за всех, иначе пропадем. Слушайте, чего надо делать.

Всматриваясь в лица хуторян, он заговорил медленно, почти спокойно:

– У кого есть продукты – мука или сало, сахар или чего другое, схороните все чисто, они это загребают под метлу. Поросят, овечек, гусей порежьте, мясо засолите и держите где-нибудь в тайнике, иначе с голода ноги протянете… Все фотокарточки фронтовиков в красноармейской форме, а также письма с фронта схороните, а ежели будут спрашивать, есть ли кто на фронте, отвечайте, что, мол, убит в самом начале войны. У кого есть портреты или же книги Ленина и Сталина, все приберите, чтоб фашистские гады не нашли…

С первых дней детства зная всех стоявших под яблоней людей, Иван стал обращаться к каждому из них в отдельности:

– Ты, Феня, прихоронила свой батарейный приемник, не сдала, когда приказ вышел все приемники сдать, теперь береги его, он нам пригодится… То же самое, дед Корней, с твоей двустволкой. Закопай ее так, чтоб только ты один знал, где она закопана… Ты, тетка Варя, не обижайся на меня, но я тебе скажу прямо: язык у тебя дюже длинный, и ты своим языком людям вред можешь причинить, лучше держи его за зубами…

Так Иван поучал хуторян, а под конец сказал:

– Самое главное – не разводите панику и крепко держитесь один за другого. Не век мы будем под немцем, все одно наша возьмет, и советские бойцы вернутся.

Помолчав, Иван добавил:

– Про то, что у тетки Марфы покойный муж, дядя Федор, был коммунистом, ни один немец не должен знать, иначе ее первую расстреляют. Про то, что Нина Львовна, учительница, эвакуирована до нас, и про то, что она еврейка, тоже надо молчать, не то эти гады прикончат ее вместе с дитем… Ну и насчет меня то же самое. Если спросят, кто, мол, такой, надо говорить одно: наш, дескать, хуторской, коммунистом не был, а руку ему оторвала сенокосилка…

К этому времени у старой яблони собрались все хуторяне. Они внимательно выслушали Ивана. Старики и женщины заверили его, что все будет так, как он сказал, и что они будут приходить к нему за советом. Разошлись хмурые, молчаливые.

Когда стемнело, к Ивановой избе на старом, растрепанном автомобиле неожиданно подъехал секретарь райкома партии. Он попросил Марию оставить его наедине с Иваном, не очень долго разговаривал с ним, попрощался и уехал.

– Чего он говорил? – спросила Мария у мужа.

– Сказал, что если хуторяне меня не выдадут немцам, то мне лучше остаться, и что со мной, когда надо будет,