Полонное солнце - Елена Дукальская

– Ну? И с чего ему перед нами таиться, будто он в подобном деле вину свою чует? Да и рабы таких годов юными не считаются… Да и детьми тоже. Работать могут, до этаких лет дожили, стало быть, в услужение годятся. Чего скрывать-то ото всех? Купил и купил… Не сходится тут что-то. Стоило из такого дела тайны городить…

– Так он их, может, для дел своих черных приобрести задумал…

– Так упырь этот мерзкий дела свои черными и не считает вовсе. И сокрыть их особо даже и не пытается.

При этих словах Веслав тяжело вздохнул, кусая губы, и тут Юн обратил внимание, что тот остриг бороду, сейчас она была короче и аккуратнее, обрисовывая резко очерченный подбородок. Смотрелось не столь устрашающе. Еще хозяин переоделся в светлую рубаху, а волоса лежали на голове аккуратной волной, густые и темные, отчего его вид уже не казался таким грозным. На юношу глядело теперь еще совсем не старое лицо, с веселыми лучами вокруг зеленоватых, похожих на морскую воду, глаз. А у господина Горана, вдруг некстати вспомнил Юн, веснушки на лице, которые не очень видны издалека, прячутся под ранним загаром. Тот оказался рядом, когда хозяин встряхнул Юна за шиворот, и он успел разглядеть то, что, работорговец предпочитал скрывать ото всех. Нос, усыпанный конопушками, словно поле одуванчиками.

– Стало быть, парень, ты грамоту разумеешь? – Хозяин смотрел теперь с веселым удивлением. – Буквы ведаешь и прочесть их можешь?

– И начертать смогу. – Юн слабо улыбнулся.

– А грамоту людей синайских не разбираешь случайно?

– Разбираю, а как же! Господин Линь меня завсегда хвалил. Сказывал, что, ежели, вперед заниматься, еще лучше будет.

– И буквицы их прочесть сумеешь?

– Я с этаким вырос. И писать, и читать, и говорить могу. По-другому и не выходило сперва. Кругом же только одно наречие звучало. Я и привык. Лишь недавно, незадолго до смерти Линь мне учителя нанять вздумал, чтобы я родные слова вспоминать начал. Сказал, так вернее будет. И мне нужнее. И ругал себя, что раньше до такого не додумался. Вместе со мною речь мою постигать вздумал. С охотою учился. Мы с ним, бывало, чтоб сподручнее запомнить, с языка на язык переходили. Занятно было…

Веслав смотрел во все глаза. Так не бывает! Ну не бывает так, чтобы в одном человеке сокрыто было столько талантов, столько разных сокровищ пряталось в одном мальчишке. Как такое возможно, чтобы два разных мира, не разъединенные враждой, а наоборот, соединенные крепкой дружбой и отеческой любовью дали такое потрясающее единство внутреннего наполнения и внешнего умения, зародившееся не с помощью силы и жестокости, а рожденное добротой человеческой и лаской? Случается ли такое? Перед ним сидел яркий пример этакого чуда.

– Скучаешь по нему? – Веслав грустно улыбнулся, видя, как лицо Юна озаряется радостью при воспоминании об учителе.

– Скучаю. Он хороший человек был, добрый. Я сам не знаю, почему он так ко мне отнёсся, ничего во мне особенного нет, да и не было никогда, но мне повезло, я знаю. Где бы я сейчас был, если бы не он?

– А ты об отрочестве своем вовсе ничего не помнишь? Об отце-матери?

– Отца я тут совсем недавно вспомнил. Как мы на охоту ходили, как он меня целовал, борода колется, а я смеюсь. Белку он мне показал, по веткам еще прыгала. Снег вспомнил. Много-много, целые сугробы возле дома, и я на нем рисую… человечков.

– А мать?

– Вот ее совсем не помню. Только, как руки теплые обнимают. И имя она мое все повторяла, кричала страшно, когда меня схватили. И все. Более ничего.

– А ордынцев?

Юн опустил голову. Лицо его сделалось серьезным, даже суровым:

– А вот их я хорошо запомнил. На всю жизнь!!!

Веслав вздохнул тяжело, и тут Юн вскинул голову, поглядев на него с подозрением:

– А как ты узнал, господин, что это Ромэро мне руку ранил? Тебя же в комнатах тогда не было.

Веслав улыбнулся хитро:

– А я все знаю. Ничего от меня не скроешь! Даже и не пытайся!

Юн прищурился, глядя на него и покачал головой:

– Через окна глядел? Окна тут велики, а за ставнями не видать ничего, легко укрыться можно да через щели подглядеть, что внутри происходит…

Веслав покачал головой:

– Умен ты, парень, не по годам. Тока гляди, не всякому свой ум являть торопись. Ежели человек умен сверх меры бывает, его за то первее всего любить не станут. Особливо, ежели он таков, как ты, от других зависим. Сильные мира сего ум чужой не уважают. Он для них удивлением является и смерти подобен.

Юн опустил голову, раздумывая о чем-то. Он кусал губы, и Веслав произнес, внимательно глядя на него:

– Говори сейчас. Не таись. Увидал что, поди?

Юноша медленно поднял на него серые ненастные глаза свои:

– Ромэро, похоже, и впрямь ратником в молодые года был.

Веслав встрепенулся:

– С чего решил такое?

– Он, видать, мечом владеет. Навроде тебя, господин Веслав.

– Как понял?

– Он хоть и тучен теперь без меры, а, как биться надобно не забыл. Палкой орудует точно так же, как и ты во время боя. Может, и обманываюсь я, но, ежели бы тело его не было столь велико, то справиться с ним мне было бы не в пример труднее.

Веслав задумался. Ему тоже вид Ромэро всегда казался обманчивым, расплывчатым каким-то. Скоморошьим. Тот представлялся. И представлялся плохо. А вот из-за чего он так делал, оставалось загадкою. Надо будет за ним последить.

Он кивнул Юну и сказал спокойно:

– Добро, что увидал. Молодец. Впредь, глядеть будем в оба. Опасен Ромэро. И для всех вокруг. А особливо для тебя…

Более в этот день они ни о чем таком не говорили и провели его в относительном спокойствии. Веслав на Юна не гневался уже, пребывая в благостном расположении духа и даже позволил ему ввечеру вместе с Тамиром отправиться на берег, окунуться. Те с радостию согласились.

Тамир, искупавшись, закутался в тряпицу, сотворенную из старой простыни, и уселся рядом с лежащим на песке Юном. Потрепал его по волосам, какие после купания, обсохнув, вились, закрыв тому все лицо, и спросил:

– Ну что, осерчал Веслав на тебя из-за Ромэро? Знатно влетело?

Говорил он вроде бы насмешливо, но в черных блестящих глазах его таилась боль за судьбу приятеля. Он боялся услышать подтверждение своим страхам. И сжал руками песок, будто играясь с ним.

Юн покачал головой, откидывая волосы со лба. Он поднялся на коленки и теперь сидел,