Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

изъятия хлеба, теперь уже с большими штрафами. Если еще совсем недавно казаки беспокоились из-за низких цен и низкой прибыли от своего труда, то теперь их тревожила перспектива самого настоящего голода, если на каждый богатый дом наложат многократный штраф.

В этот самый момент кто-то увидел, что по улице шел Ларчиков. Гаврила Ермолин, который был тут же, подозвал его.

– А что, Антон Яковлевич, правду вы говорили, что в других районах народ тоже недоволен и бунтует?

– Совершенную правду!

– Но как бы нам связаться с ними? Как объединиться?

Молодые мужчины обступили Ларчикова. Он внимательно посмотрел на них, лишь на миг смутившись: не совсем того он хотел, когда зажигал их своими речами. Но стоит отдать ему должное, смутился он лишь на миг, так что никто и не заметил его замешательства. Он тут же нашелся и сказал, что сам свяжется с другими районами, но ему нужно представить письмо со списком недовольных, а именно тех, кто в Кизляке готов выступить против советской власти.

– Мне бы список таких людей, так сказать, самых активных, – подытожил Ларчиков.

– Будет такой список, – сказал Гаврила и вместе с тремя молодыми казаками зашел в дом к деду. Там они написали список из сорока самых видных жителей, на кого они могли положиться в деле сопротивления властям. Гаврила включил в список и себя, и отца. Подумав, он все же не стал включать в него деда.

Воздух набухал темнотой от приближающейся ночи, отчего еще жарче пламенело закатывающееся за далекую линию горизонта солнце. Ларчиков, окруженный молодыми людьми, не умолкал. Когда он говорил, казалось, что вся жизнь его заключалась в том, чтобы красиво говорить и уметь убедить других, казалось даже, что, пока он изливал красочные речи, он жил, а все остальные моменты жизни только влачил жалкое ненаполненное существование, как сдувшийся пузырь. Гаврила с друзьями вернулся к ним и протянул Ларчикову список, который тот тут же спрятал в пиджак.

Когда они разошлись, Антон Яковлевич, взбудораженный событием вечера, побрел домой. Глаза его лихорадочно блестели, тонкие странные губы, словно вывернутые вовнутрь, все беспрестанно двигались и будто продолжали недавний разговор. Шевелюра его от волнения растрепалась еще больше. Когда ему навстречу попадались женщины, они провожали его долгими насмешливыми взглядами.

Молодые казаки уже разошлись, улица стала обманчиво тиха в сонной лучистой пыли, повисшей над дорогой, и лишь только Ларчиков завернул за угол, как внезапно знакомый жесткий голос окликнул его.

– Здравствуйте, Антон Яковлевич!

Ларчиков с большим трудом вышел из оцепенения великих размышлений – лишь через несколько секунд поднял глаза и окинул взглядом проулок. Перед ним в серости вечера, словно заволоченный пылью, стоял милиционер Архипов. Он был за углом забора дома, спрятавшись в засаде. Лицо его, простое, светлое, обрамленное темно-русой копной, обычно добродушное и складное, теперь было напряжено. «Сколько же он стоял здесь и что успел увидеть?» – мысль как игла пронзила тело Антона Яковлевича молниеносной болью.

– Пройдемте-ка со мной, – сказал милиционер, и Ларчиков понял, что встреча эта не сулит ничего хорошего, а также то, что Архипов был вовсе не тем простаком, которым казался ему прежде. Грудь сдавило привычной свинцовой тяжестью: все-таки он был тертый калач и не впервой ему были такие задержания. Но этот список! Лист под пиджаком жег кожу.

В тот же вечер злосчастный список недовольных был изъят, а сам Ларчиков арестован и направлен в Пласт для дальнейшего расследования.

Спустя полтора месяца все сорок казаков из списка были арестованы, в том числе Павел и Гаврила Ермолины. В день задержания Павел с сыном были далеко от дома, за объездной дорогой, где они чинили забор. Женщины занимались скотиной и огородом, Нюра – домом, готовкой, уборкой, урывками успевала следить за Филиппком.

Сентябрь на Урале вступает в силу неумолимо рано: уже в середине месяца обратились в кадящую медь листья берез, столь редких в степи, потеряла сочный пестрый цвет пыльная луговая трава. Увяданья золотом охваченная, природа готовилась к суровой многоснежной зиме, и никакое ласковое, жгучее тепло бабьего лета не могло скрыть неминуемой гибели природы.

Когда солнце на коромысле небосвода перевалило на вторую его полудугу и стало быстро катиться вниз, к недостижимому горизонту, неожиданно топот конских ног разрезал завывание степных ветров. Где-то вдалеке пыль клубами парила над длинной дорогой, наступая и близясь к Ермолиным.

Это пятнадцатилетний Петр Коренков мчался верхом. С другой стороны станицы гнался к ним на коне Михаил, средний брат Павла, он первым настиг их. Спешившись, он стал отрывисто, в самых общих чертах рассказывать об арестах.

– Забирайте моего коня, – крикнул им Михаил, его трясло от возбуждения, отчего голос то и дело обрывался, словно в горле клокотал хрип. – Езжайте до Степановки. Там у нашего кума схоронитесь. Ночью кто-то из братьев… Степан или Сашка… привезет вам деньги… чтобы вы ушли дальше.

Вскоре подоспел и Петр. Из-под копыт коня его вздымались клубы пыли, даже когда он остановился, пыль обдавала ноги Ермолиных, как пар.

Павел не двигался с места, лишь ниже хмурил брови, а взгляд его, обычно полный жизни и искреннего чувства, теперь застыл.

– Что, Петр, кого уже успели взять? – спросил он так спокойно, словно речь шла не об аресте, а о чем-то обыденном. Он исподлобья по-медвежьи смотрел на юношу.

– Цыбиных, Васильевых, Терентьева, Лямкина, – перечислил быстро Петр.

Михаил настойчиво протянул вожжи Павлу, другой рукой хлопая нежно коня по морде. Петр быстро глянул на Гаврилу и протянул ему свои вожжи тоже. Гаврила послушно взял их, а затем с удивлением понял, что отец не шелохнулся и дядиных вожжей не взял; Михаил так и стоял с протянутой большой, опрокинутой вверх круглой ладонью, покрытой коричневыми мозолями. Простое лицо его с крупными скулами и глубоко посаженными глазами, очерченными темными кругами, дрогнуло. С высокого лба катились капли пота и слетали с лохматых бровей, окропляя и без того мокрую рубаху.

– Что же ты, брат? – спросил Михаил, предчувствуя отказ. Гаврила смотрел на отца, выжидая, готовый сию секунду по одному его слову вспрыгнуть на коня и умчаться из станицы, пока их не арестовали. Тот же напряженно жевал соломинку, да так усиленно, словно от одной этой соломинки теперь все и зависело, все их существование, и морщины на еще нестаром лице, казалось, все глубже пропечатывались на смуглой коже, иссушенной уральским солнцем.

– Это все не то, – промолвил наконец Павел, вынув мятую соломинку изо рта. – Бросить мать, дочь, Филиппка? На кого? Да и что потом? Они придут отбирать землю, кров, а нас рядом нет…

– Вы вернетесь, когда