Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Волочиться с сохой по полям? В двадцатом веке, веке самолетов, машин, тракторов?

– Ты это уже говорил! – сказала она и быстро вытерла краем шали слезы.

– Пойми Агафья, наша страна сейчас строит другое будущее для нас и наших потомков. Техника поможет нам создать строй, где больше не будет бедных, не будет богатых, не будет эксплуататоров, не будет помещиков, капиталистов. Разве может быть что-то важнее этого? Все будут сыты, все довольны…

– Я помню, ты говорил мне… еще в школе… ты готов жить на одной корке хлеба, работать день и ночь, забыв про себя… свое счастье… сложить свою голову ради этой мечты. Но не все живут мечтами, Семен, кому-то нужно и детей рожать, и детей поднимать. А для этого приходится думать о своем интересе. Что есть Родина? Что это? Это земля, которая тебя породила? Это далекий Петербург или Москва? Неужто мы должны слепо отрывать от себя все во имя этой самой Родины? Неужели ты не понимаешь, что для каждого человека важнее всегда своя семья, дети, родители, братья и сестры. Ради них можно погибнуть, и это всякий скажет, но для чего-то другого… общего, туманного – добровольно прожить жизнь в нищете… нет, это никуда не годится.

– Ты опять путаешься… Пойми! Никто не намеревается разорять Кизляк. Как ты не понимаешь: если бы казаки объединились, это был бы по-прежнему самый богатый колхоз на Урале! У вас были бы деньги, намного больше денег, чем раньше… Но этому не бывать, потому что, как ты говоришь, казаки никогда не вступят в колхоз!

Они молча глядели друг на друга, в глазах искрились всклокоченные мысли, которые никак не могли оформиться в стройные предложения, оттого глаза их блуждали, а губы то трогала смущенная улыбка, то уголки их дергались в напряжении вниз.

– Да… – протянул Семен. – Для каждого свой дом, свой двор, своя семья – всего важнее. Своя рубашка, как говорится, ближе к телу.

– А для тебя – не ближе? – спросила Агафья и впилась испытующим взглядом в его мрачное лицо.

– И для меня ближе, как и для всякого. Каждый человек в душе беспомощен, ибо каждый – эгоист.

– Значит, ты это наконец понял…

Но Семен перебил ее, не слушая:

– Это есть одна незыблемая вековечная истина. Вот только скажи мне, Агафья, как уместить рядом с твоей мещанской истиной истину о том, что мы когда-то вместе читали про героев Гражданской войны, истерзанных пытками, но не сломленных? Ты уже не веришь в ту истину?

Агафья опустила взор, но не ответила.

– Скажи мне, разве твоя древняя мещанская истина не обесценивает их подвиг?

– Обесценивает, – сказала нехотя и не сразу Агафья, и голос ее прозвучал глухо.

Помолчав, она продолжила в раздумье:

– Как вместить в себя две эти истины одновременно? Мне все кажется правдой: и то, что говоришь ты, и то, что против своей воли чувствую внутри себя. Мне порой такие дурные мысли в голову лезут, не могу с ними совладать… В такие минуты хочется, понимаешь, чтобы меня любили такой, какая я есть, со всеми моими изъянами – до беспамятства, до умопомрачения, чтобы без меня прямо-таки жизни не было… и чтобы никто и ничто не было выше меня: ни родина, ни своя семья, ни даже мать. И знаю ведь, что это отчаянно глупо – то, что я хочу, а все равно мечты так и уносят вдаль, так и разворачиваются перед глазами, как масляные картины… И нет в этом ничего зазорного, любая девица в мои годы только и помышляет об этом… Не говори ничего, я знаю наперед, что ты скажешь… Так как вместить в себя эти две истины? Как отказаться от собственного счастья? Быть может, это самый неразрешимый вопрос бытия.

Семен смотрел на нее исподлобья, как будто укоризненно, и ей стало неловко, так и буравила ум мысль о том, что он судит и осуждает ее за ее мещанские поползновения. Она не подозревала, что тяжесть хмурила ему брови, но эта тяжесть происходила от другого: Семен подбирал, нащупывал слова, чтобы ответить ей.

– Да, ты права, Агафья.

– Права? – поразилась она.

– В мире есть много правд, – сказал Семен. – Потому и говорят: у каждого своя правда. Но того не понимают люди, говорящие это, что жизнь как река, а всякая правда – как воронка в ней. И вот ты ищешь в ней свою правду, а когда находишь и отдаешься ей, то она затягивает тебя в свой водоворот и, быть может, уже никогда не отпустит, как ни бейся. Однако ж не всяк знает, что среди всех этих воронок высшая правда одна, и найти ее непросто. И когда проживешь целую жизнь, служа какой-то другой правде, а потом вдруг поймешь это, то тут уж не только жестокое разочарование, а боль, настоящая боль – оттого, что отдал ей столько лет, усилий, столько времени, когда мог бы все это отдать служению высшей правде.

– И ты веришь, что нашел ее?

– Когда ты найдешь ее, ты уже знаешь точно, что это она.

Они опять замолчали, молчали долго, и было как-то по-особенному тоскливо на душе, пока Агафья не встрепенулась и не спросила:

– А как же Зинаида Андреевна?

– А что Кузнецова?

– Она всех вчера подбивала оказывать сопротивление, говорила, что станица может жить так же вольно, как и раньше, что в советской власти самой разброд… и товарищ Бухарин…

– Не верь всему, что говорит Кузнецова, – мрачно сказал Семен. – Это человек… такой…

– Но ведь она нас учила в школе…

– Я вчера проходил мимо, слушал ее пылкие речи. Понял кое-что, хоть и не все про нее. Знай одно: отныне все, что Кузнецова говорит, делить нужно надвое, она… она из эсеров.

– Вот как! А ты, я смотрю, все про всех знаешь. Не ровен час, и про меня скажешь: «Не верьте ей, это дочь богатого казака».

Семен покачал головой, но не ответил ей на дерзость, показывая, что не думает, что она сама верит в то, что произнесла.

– Агафья! – вдруг сказал он, меняя тему. – Поедем со мной в Пласт! Ты хорошо училась, начитанная, а значит, найдем тебе работу, потом и образование можно продолжить… Я хочу пойти учиться дальше.

На этих словах он сделал резкий шаг вперед, словно выпад, взял ее руки в свои – то, что делать никогда раньше не смел. Агафья натянулась как струнка от напряжения при прикосновении его тонких холодных пальцев. «Дожила! И Семен