Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

«Самир, я пишу тебе из своей комнаты, окно которой выходит на Золотую…»

«Нет, лучше не упоминать ни окно, ни дом… Ему ведь запретили там появляться! Господи, почему же это так сложно? И как это Самир писал ей и писал?!» Фирдаус посмотрела на коробку с письмами, стоявшую рядом на столе, провела рукой по рядам конвертов. «О чем же он раз за разом писал?» Она выбрала наугад письмо – оно оказалось от мая 1947 года – и погрузилась в чтение.

То было время, когда семья Фирдаус ненадолго переехала на окраину Лахора, в Бадами-Багх. Вооруженные выступления и последовавший за ними комендантский час парализовали город, жизнь в нем почти замерла, и Самир, вынужденный сидеть дома взаперти, писал ей о том, какие страдания причиняет ему разлука с ней. Он закончил письмо фразой, понятной им одним, давая ей знать, что, как только она вернется в город, он будет там, будет ждать ее.

Она сложила письмо и улыбнулась. Его смех, его руки, его нос… Фирдаус вспомнила, каково это – быть юной и влюбленной, не обращая внимания на условности окружающего мира. Если это письмо станет тем единственным, что Самир от нее получит, она должна вложить в него всю свою душу.

В течение года здоровье Фирдаус все ухудшалось. Теперь с кашлем отделялась мокрота, а еще ее совсем оставили силы. Она жаловалась на стеснение в груди, да так часто, что встревоженный Самир, боясь оставлять ее одну, перешел на удаленную работу из дома. В газете он вел еженедельную колонку и мог запросто писать материал откуда угодно. Он составил себе расписание, по которому лишь на несколько часов выбирался в город для полевых исследований, стараясь как можно больше времени проводить с бабушкой, ухаживая за ней.

К слову сказать, именно в это время Фирдаус стала часто делиться с внуком своими детскими воспоминаниями; вышло это как-то само собой. Она рассказывала, как ходила в каллиграфический класс при мечети, как постигала секреты мастерства, которыми владели старейшие переплетчики Лахора, как слушала рассказы о древних, существовавших еще до раздела страны, маршрутах, которыми поэты и ученые добирались из Центральной Азии в Дели, делая остановку в Лахоре, а еще она рассказывала бесчисленные истории о том, как город менялся у нее на глазах. Все эти личные воспоминания Фирдаус находили отражение в газетных очерках Самира, неожиданно сообщая им характер доверительной беседы.

Затрагивала она и другие темы, которым раньше не уделяла большого внимания, к примеру, затянувшуюся холостяцкую жизнь Самира. Прикованная к постели Фирдаус, вынужденная во всем полагаться на помощь Самира, шутила, что после ее смерти внук совсем заскучает и ему понадобится красавица-жена.

– Хватит уже, нани-джан… сменим тему.

– Бета, не можешь же ты вечно жить один, кунварерахоге? Умар хо рахи хей…

Она напоминала ему, что он уже не так и молод, все-таки двадцать девять лет. Тяжко вздыхая, она мечтала, как в доме появится молодая хозяйка, которая будет разрисовывать руки хной, готовить бирьяни и кхир, заботиться о ней, втирая масло ей в волосы…

И так продолжалось целый год; периодически Фирдаус делали рентген, анализы и назначали лекарства. Она больше не вела занятий каллиграфией на дому: у нее не было сил держать калам, она не могла даже говорить достаточно громко, чтобы слышали ученики. Ее кожа и даже губы приобрели призрачно-голубой оттенок. У нее опухали ноги, она то и дело лежала с высокой температурой и все так же страдала от стеснения в груди.

Однажды Самир, возясь на кухне, услышал бабушкин кашель. В небольшом покашливании не было ничего страшного, и он продолжал разливать через ситечко по двум чашкам чай, заваренный с имбирем и кардамоном. Но кашель все не кончался, и он, бросив капающее ситечко на стол, взбежал по лестнице к ней в комнату. Он застал ее лежащей на боку, согнувшейся в приступе жуткого кашля.

Бабушка лежала, наполовину свесившись с кровати, как будто пытаясь дотянуться до чего-то. Самиру стало так жаль ее, что он чуть не заплакал. Он помог ей сесть в кровати и дал выпить теплой воды. У нее был пугающе безжизненный вид: седые волосы и бледные руки лишь довершали его. Единственное, что напоминало Самиру прежнюю Фирдаус, какой его бабушка когда-то была, – это фисташково-зеленые глаза, в которых еще теплился огонек жизни.

Бабушка подняла руку и указала на шкаф, прося Самира открыть его.

– Коробка… вытащи коробку, – едва слышно попросила она.

Он сделал, как она велела: вытащил с нижней полки коробку и положил к ней на кровать. Коробка со старыми письмами от его тезки.

Она сняла с коробки крышку и, вытащив из-под подушки новый конверт со своим письмом, добавила его к остальным.

– Еще не поздно написать ему, нани-джан, – тихо предложил Самир. – Еще есть время.

– Нет, уже слишком поздно, конец близок.

Из глаз у нее покатились слезы; Самир замахал руками, упрашивая ее оставить разговор – об этом позже.

Он невольно коснулся ее руки, пытаясь успокоить:

– Ш-ш-ш… аббас…[160]

Но Фирдаус не могла успокоиться, она любовно гладила его по щеке:

– Ах, Самир… мой Самир-бета… Обещай, что, когда меня не станет, и только тогда, ты вернешь эти письма ему.

Внук в ужасе уставился на бабушку и замотал головой. Нет, он не мог допустить, чтобы она ушла вот так.

Фирдаус повторила просьбу:

– Обещай!

Он снова ничего не ответил, и она уже взмолилась:

– Обещай же!

Отказать – значит поступить жестоко, а на это Самир никак не мог пойти. И нежно сжав ее руки в своих, он молча кивнул.

55. Аромат розы ничем не перебьешь

В Париже Самир и Анук трудились над новыми духами. Самира в его восемьдесят восемь обоняние порой подводило, и лишний «нос» был не лишним. Так что помощь внучки пришлась как нельзя кстати.

Было решено, что сердцем композиции станет роза. Прежде чем они начали, Самир достал совершенно сухой, слежавшийся цветок и вручил его Анук с той же торжественностью, с какой в свое время вручил этот цветок ему дед. И Анук, так же как и он, Самир, тогда еще ребенок, поднесла цветок к носу. Роза совсем не пахла розой, от нее исходил запах старой бумаги, веяло затхлостью, чем-то едким и даже как будто ванилью из-за присутствия в розе лигнина. Осторожно, одними кончиками пальцев Анук провела по бурым прожилкам и затвердевшим краям лепестков.

– Мой дед сорвал эту розу в 1927 году, как раз когда я