Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

И Самир повторил слова Сома Натха:

– Вот, возьми. Теперь она твоя.

Анук аккуратно поместила розу между страниц томика стихов Рильке.

– Роза – классический цветок, – продолжил Самир уже деловитым тоном. – Тысячелетиями ею восхищались в разных культурах, теперь же она вышла из моды. В парфюмерном магазине покупатели больше не тянутся к флакону с ароматом розы, и это не потому, что духи им не нравятся, просто они считают этот запах избитым. Но в запахе розы более пятисот молекул, и наша задача – придать аромату новое звучание, пробудить его ото сна.

Анук, согласно кивнув, тем не менее спросила:

– И все же почему роза?

Самир тут же вспомнил: от Фирдаус всегда пахло розой: роза входила в состав убтана, которым она пользовалась; их первая встреча произошла благодаря розовому иттару, который ее отец заказал для рукописи; когда он в юности раз в неделю посещал занятия при мечети Вазир-Хана, то проходил в класс по дорожке, сбрызнутой розовой водой. И вообще любые воспоминания о Фирдаус были неразрывно связаны с розой. Аромат розы будто был создан для нее, такой же изысканной, как и этот цветок.

– Потому что, – Самир чуть улыбнулся внучке, – аромат розы ничем не перебьешь.

За последние годы Самир и Анук придумали немало духов, напоминающих своим ароматом розу. Всего за один день они могли составить до десяти вариантов, которые разливали по маленьким бутылочкам и помещали в отдельный шкафчик. На Анук, как на ученицу, возлагалась обязанность должным образом надписывать эти пробные композиции и вести учет изменениям, которые они со временем претерпевали. Понюхав композицию, она замечала – иногда спустя несколько минут, часов, а то и дней, – что отдельные ноты либо улетучивались, либо, наоборот, становились ярче. Все это она заносила в тетрадь и показывала деду.

– Для чего мы составляем все эти пробные композиции? Чтобы увидеть, какие компоненты остаются надолго, а какие быстро выветриваются, – объяснял он. – Мы пытаемся сотворить то, что пока еще не существует, нащупываем верное направление.

И нащупали.

Анук стояла перед столом, уставленным морем бутылочек, и во всех была роза. Она медленно двигалась вдоль стола, беря наугад ту или иную бумажную полоску с нанесенными на нее духами; при этом она не смотрела на номер духов, не вчитывалась в парфюмерную формулу, перечислявшую их компоненты. Самир, сидя напротив, был занят тем же самым. Легкий вдох, удовлетворенный выдох, пометка в тетради, цоканье языком, вздох… Дед и внучка наслаждались процессом, нюхая не просто так, а с определенной целью.

– Здесь цитрусовая нота приятная, – наконец вынесла вердикт Анук, держа в руке бумажку с образцом. Снова понюхав, она прибавила: – А в сочетании с нотой пачулей вызывает ощущение бесконечности.

Самир одобрительно кивнул, приглашая ее продолжить рассуждения.

– Этот, – от протянутого образца на него пахнуло сильным, густым и сладким ароматом, – вообще-то вызывает у меня образ растоптанной розы…

– Хм, любопытно! – Он взял у нее полоску и понюхал сам.

– Запах не отталкивающий, но мрачноватый. Есть в нем какая-то резкость, гораздо больше, чем в центифолии из Граса, – заключила она и перешла к следующему образцу. – А тут букет из травяных нот, роза с оттенком хны.

– А еще что?

Анук снова вдохнула.

– Что еще… Лабданум, древесная нота и еще ладан.

Встретившись взглядом с дедом, она невольно улыбнулась, восторгаясь этим удивительным миром, к которому они оба были причастны. Одно дело – сочинить аромат из одной лишь розы и совсем другое – составить этот же аромат четырьмя или пятью разными способами, из разных компонентов. Это настоящее искусство, подвластное лишь парфюмеру. И именно этот мир она выбирает. Мир, в котором воображению нет предела.

– Тут присутствует нота, напоминающая запах бумаги, – продолжала она, зажав несколько бумажек между пальцами на манер японского веера и ловко переходя от одной к другой. По выражению ее лица Самир догадался: она пытается не только распознать отдельные компоненты в сложном запахе, обозначающем розу, но и поймать ощущения от каждого. Как и он сам, Анук чувствовала запах носом, сердцем, всем существом, душой.

– Этот аромат немного отдает воском, я такой не очень люблю. А этот какой-то тусклый, мне сразу представляется бледно окрашенный лепесток. – Она еще раз медленно вдохнула, стараясь прочувствовать как можно глубже. – Нежный, как пуховая подушка… нет, как крем… может, даже чересчур нежный?

– Хм, а что, – согласился он, – лично мне вспоминаются дорогие кремы для лица, которые были в ходу в двадцатые.

Дойдя до последней бутылочки, Анук макнула в нее две полоски и протянула одну деду.

Самир взял ее, но прежде уткнулся носом в ямку на внутреннем сгибе локтя, чтобы дать носу отдых. Затем, прикрыв глаза, погрузился в аромат розы. И… мир замедлил свой бег; вспыхнул луч яркого солнечного света. Это был запах точь-в-точь как у мечети в рассветный час, как возле реки Рави в выходной день, как на полях Паттоки в весеннюю пору, запах покоя и безмятежности, грез и неги.

– Вот она, истинная красота, – прошептал он.

Наступил 2017 год; Самир Видж к тому времени вовсю работал над розовыми духами, ни на что не отвлекаясь. Он чувствовал, что это его последнее творение, и вознамерился сделать его своим opus magnum[161], вершиной своего творчества, историей всей жизни и символом своей единственной любви. В этих духах найдется место красоте – об этом позаботится роза, но найдется место и трагедии. И вот изо дня в день он нюхал, вносил поправки, писал, представляя конечный вариант в своем воображении, а Анук наблюдала за ним со стороны. Теперь это была его, и только его работа.

Она смотрела, как он отдает делу всего себя, как пускает в ход воспоминания, затаившиеся в дальних уголках памяти, делая из них сырье для перегонки. Воспоминания для парфюмера все равно что слова для писателя или образы для художника. И портрет рождался в творческих муках, потому что этот последний шедевр Самир Видж сотворил не в одиночку, чувствовалось в нем и присутствие Фирдаус Хан.

Однажды Анук задала вопрос, который давно уже не давал ей покоя:

– Нану, почему ты только сейчас взялся за эти духи?

Вопрос застал Самира врасплох, он обернулся к Анук:

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Ну, ты ведь уехал из Лахора в 1947 году, а сейчас на дворе уже 2017-й. Прошло семьдесят лет…

– Понимаешь, – начал он, не зная, как объяснить, почему он так долго держался вдали от всего, что было ему дорого, – думаю, всему виной препятствие, на