Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

в районе Шах-Алми, где на месте когда-то величественно возвышавшихся ворот, возведенных в эпоху Великих Моголов, теперь болталась паутина электрических проводов. Шел 2007 год, Самиру было уже двадцать два; однажды, в очередной раз пытаясь выяснить, где раньше стоял дом его тезки, он забрался в самую глубь района. Идя по улочкам, он внимательно читал металлические таблички и каменные плиты с названиями, но пожар 1947 года изменил квартал до неузнаваемости. Там все перестроили, и даже старожилы успели позабыть, где что находилось.

Скопление улочек осталось позади: Самир вышел к рынку Папар-Манди Базар, где за последние годы возникло несколько парфюмерных магазинчиков. Собравшись с духом, Самир подошел к самому малолюдному магазину; там пожилой, лет за семьдесят, мужчина с рыжей от хны бородой разливал по маленьким стеклянным бутылочкам эфирные масла.

– Ас-салам-алейкум, чача, – неуверенно поздоровался Самир. – Э-э… до раздела страны тут, в этом квартале, жило семейство парфюмеров. Индусы. Их фамилия была Видж.

– Эвона что… – протянул в ответ старик и медленно поднял голову; от его рук сильно пахло жасмином. – Суна хей, я о таких слыхал. Отец как-то рассказывал: они держали магазин в Анаркали. Но я тогда мальцом был.

Самир поначалу ушам своим не поверил, но тут же спохватился и нажал кнопку диктофона.

– Впрочем, ты, парень, напрасно теряешь время, – продолжал старик. – Нет уже больше ни их, ни прежнего Лахора. Только и осталось, что одни воспоминания.

В расстроенных чувствах Самир вернулся в редакцию и сел за свой стол. Перед ним лежала фотография того самого буклета 1940 года. Самир сидел неподвижно, уставясь в черный экран компьютера, но вдруг резко выпрямился, включил компьютер и в поисковой строке напечатал: «Видж и сыновья, 1921». Поиск никаких результатов не дал, и он попробовал иначе, по-разному комбинируя слова «Видж», «духи», «иттар» и «Лахор». После нескольких безуспешных попыток он заменил «Лахор», вбив вместо него слово «Индия»: наверняка его тезка, перебравшись в другую страну, открыл там новый парфюмерный магазин. Подумав еще немного, добавил в поисковую строку «Самир» и нажал на «Поиск». Просматривая выданные Сетью варианты, среди которых повыскакивало немало рекламных объявлений о продаже духов, он неожиданно наткнулся на строку с французского сайта. Не веря глазам своим, он даже прикрыл рукой рот, подавив готовый вырваться возглас удивления.

– Париж, – объявил Самир в тот вечер за ужином; у Фирдаус екнуло в груди.

Рассказав внуку о своем прошлом, она знала: то, о чем она умолчала, он рано или поздно выяснит сам. И когда она в ответ промолчала, он вручил ей распечатку на незнакомом языке. В верхней части страницы была фотография интерьеров парфюмерного магазина: поблескивавшие флаконы стояли на полках в точно таком же порядке, как в магазине в Анаркали.

Положив лист обратно на стол, Фирдаус с тяжким вздохом направилась к себе. И вернулась к обеденному столу с запиской в руках, той самой, которую передал незнакомец.

– Париж, – подтвердила она; при этом в глазах ее стояли слезы.

Не успела она ничего добавить, как Самир заговорил первым.

– Я напишу ему, нани. – Самиру даже не верилось: все два года у нее был адрес. Столько времени потрачено впустую! А ведь уже могли быть вместе! – Мы напишем ему сегодня же.

Она с грустью покачала головой.

– Мне следовало написать ему гораздо раньше. И хотя у меня был его адрес, я так и не осмелилась. Я испугалась, я… мне стало неловко. Что бы я ему сказала? Что я вообще могу ему сказать? А как мне было признаться в этом твоей матери? Всю жизнь я и нана-джан были вместе, и вот теперь… – Она заплакала. – Больше всего я корю себя за то, что позволила Самиру уйти. Как бы мне хотелось, чтобы все вышло иначе! Как бы мне хотелось, чтобы я была смелее, но…

– Но ты все еще можешь, тебе выпал второй шанс, – убеждал бабушку Самир.

– Я не могу.

Внук смотрел на нее выжидательно: может, она хотя бы объяснит причину? Но Фирдаус ничего не сказала. Не могла подобрать слов, чтобы объяснить, почему чувство вины за прошлое не дает ей воссоединиться со своей любовью, почему она убедила себя в том, что недостойна его. Возможно, в этом и выразилось настигшее ее суровое наказание. Ей вспомнились слова отца, ставшие скорее пророчеством, нежели просто предостережением: «Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец».

– Нет-нет, я не могу. И ты не должен, – запретила она внуку.

В последующие годы Самир не раз заговаривал с бабушкой о ее парфюмере, наконец она не выдержала и вспылила – никогда прежде он не видел ее такой. После их разговора у нее подскочило давление, пришлось вызывать врача. И Самир больше не поднимал эту тему, хотя втайне от бабушки продолжал читать об истории рынка Анаркали все, что только мог найти.

Летом 2014 года у Фирдаус, которой на тот момент было уже восемьдесят пять, что-то случилось с легкими – ей стало трудно дышать. Она часто заходилась кашлем, появились хрипы. Самира всерьез обеспокоило ее состояние, и он отвез бабушку в больницу. Ей сделали не одно исследование, прежде чем выяснилось: болезнь ее хроническая и неизлечимая. Причиной тому, скорее всего, была неблагоприятная экологическая обстановка: воздух в Лахоре становился все грязнее, что сказывалось на здоровье людей в возрасте. Самир, получив исчерпывающие указания в отношении того, как ухаживать за бабушкой, привез ее обратно домой. Он пытался внушить ей, что она должна переехать из Старого города, где дышать нечем. Он позвонил матери, и они вдвоем уговаривали ее перебраться в Исламабад, где Айят могла бы за ней присматривать. Но Фирдаус только рассмеялась: сама идея того, что под конец жизни она должна оставить город, в котором прошла вся ее жизнь, показалась ей абсурдной.

– В этом доме я родилась, здесь и умру, Самир-бета, – заявила она.

И как будто в воду глядела.

Спустя несколько дней после возвращения из больницы Фирдаус, улучив момент, когда внук ушел на работу, села писать письмо, пока еще в состоянии была сделать это. Может статься, это ее первое и последнее письмо. Фирдаус уже не могла удобно устроиться на полу, держать в руках калам ей тоже было трудно, не говоря уже о том, чтобы растереть чернила. И она решила воспользоваться такой великолепной новинкой, как перьевая ручка. Сев за свой стол у окна, она закатала повыше рукава курты, открывшие ее костлявые руки. И, ненадолго задумавшись, начала:

«Самир, даже не знаю, вспоминаешь ли ты меня…»

И тут же скомкала лист. «Нет, так не пойдет». Прикрыв