Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Да, я тоже не знаю этот язык, – признался Паскаль. – Но… – тут он указал на подпись внизу карты: «Вагнер и Дебес, Картогр. издат., основано в Лейпциге», а прямо над ней красовалось волшебное слово: ЛАХОР.

Анук потрясенно ахнула, библиотекарь в ответ улыбнулся.

– Когда-то они были известными немецкими картографами; издательство возникло в 1841 году и просуществовало более ста лет, до самой Второй мировой. У нас хранится довольно много их карт и атласов, хотя почти нет изданий на местных языках, тем более на восточных. Я поинтересовался у семьи, как им досталась эта карта, и они ответили, что ее подарил их прадеду один торговец, с которым тот работал. На прошлой неделе я оцифровывал ее и подумал: может, вам нужна копия для вашего деда?

В тот вечер Анук вышла из библиотеки, унося с собой сокровище.

Прошло два дня.

Приготовив на ужин тушеное мясо, Анук отправилась на вокзал встречать деда. Конечно, поездка была долгой, и он наверняка порядком устал, конечно, ему захочется перевести дух, посидеть спокойно, но ей не терпелось показать карту. За ужином они откупорили бутылку красного вина, и дед рассказал внучке о том, как провел эту неделю среди полей жасмина. Каждый день он навещал Амбретту, оставаясь у ее могилы часами, читая вслух отрывки из дневниковых записей ее мужа и рассказывая ей о своей жизни в Париже.

После ужина они убрали со стола; тут Анук велела деду закрыть глаза и положила на стол перед ним карту. Когда он снова посмотрел, то не поверил глазам своим: перед ним раскинулся его Лахор. Первое время он просто молчал, лишившись дара речи, совсем как Анук в библиотеке. Наконец, справившись с собой, заговорил:

– Именно здесь я и родился, да-а… здесь был мой дом, «Видж Бхаван». Прямо тут, внутри квартала при входе в ворота Шах-Алми. Ух ты, надо же: на этой карте изображены все тринадцать ворот Лахора! А вот здесь, вот… старый рынок… и великолепная мечеть… и сикхский храм, гурдвара, рядом… Посмотри, а в этом старинном колодце мы детьми играли! – Он обрадованно засмеялся, хлопнув в ладоши. – Вот тут колледж, в котором учился мой дядя еще до войны. А в этой части города родилась мама, это квартал лекарей. Подумать только, даже ее улица обозначена!

Самира переполняли чувства. Попросив внучку принести лупу, он тут же взялся изучать мелко напечатанные, почти нечитаемые названия. Бормоча про себя, он перемещался от мохаллы к мохалле, от рынка к Старому городу, от реки к крепости. Наконец, оторвавшись от карты, перевел взгляд на Анук. Не в состоянии выразить благодарность словами, он лишь нежно погладил ее по щеке.

– Это все… на урду? – спросила внучка.

Дед кивнул.

– И ты помнишь, как на нем писать?

Дед озорно подмигнул: мол, неужели она считает, что человек способен забыть то, что когда-то вошло в его плоть и кровь?

– Апнизубан то апнизубанхоти хей, – произнес он и перевел для внучки: – Родной язык крепко-накрепко впечатывается в нашу память.

Анук положила перед дедом лист бумаги и ручку и глазами показала: «Давай проверим».

Самир поначалу испытал неуверенность – образы Фирдаус, каллиграфического класса, истертых каламов, черных как сажа чернил, мечети Вазир-Хана всплыли у него перед глазами, – он глядел на ручку, как будто позабыл, как ею писать. Самир поднес кончик к листу, несколько раз примеряясь, и только после решился; несмотря на свои уверения в том, что ничего не забыл, он вдруг засомневался.

Но Анук подсела ближе, наблюдая; он сделал вдох и, набравшись смелости, принялся водить ручкой, полагаясь больше на мышечную память, нежели на знание правил письма. Его рука двигалась справа налево, и в такт ее движениям он тихо пояснял:

– Алиф… бе… пе… те… вот так мы учились писать. Так звучит алфавит на урду.

Благодаря внучке в Самире снова разгорелась прежняя страсть к парфюмерному делу, он вкладывал в работу душу, а не просто лишь пользовался знаниями и умениями. В последние годы он стал обучать ее парфюмерному делу иначе, призывая чувствовать запахи не только носом, но и сердцем. Придумывая новые духи, он теперь задействовал не только стихию воздуха, но и стихии земли и почвы, его родной земли и его родной почвы, вдохновляясь воспоминаниями о них.

Одним октябрьским днем парфюмер проковылял к шкафу, в котором хранились образцы сырья. Мягкий свет осеннего солнца просачивался в лабораторию через окна; листья платанов приобрели золотисто-оранжевую окраску. Он повернулся к внучке, держа красивую серебристую шкатулку, внутри которой лежал холщовый мешочек. Развязав тесемки мешочка, Самир высыпал его содержимое себе на ладонь.

– Шафран, – объявил он, – шафран из кашмирского Пампора!

Внук Кхушбу Лала выслал его всего пару недель назад.

Из горки ниточек Анук выбрала одну и поднесла к свету. Она показалась ей самим совершенством, гораздо совершеннее всего, что ей случалось видеть раньше. Она полыхала огнем, напоминая пламя костра, и пахла землей, в которую еще не успела упасть.

– Во времена моей юности, – продолжал дед, – некоторые компоненты духов почитались каждым иттар-сазом как священные, они были самыми желанными во всей Индии. Жасмин из Мадурая, мускус из Леха, роза из Каннауджа и этот вот шафран из Пампора. Именно женщины собирали шафран, они часами обрывали ярко-фиолетовые цветки, бросая их в притороченные к поясу сумки. А потом изо дня в день выполняли другую трудоемкую работу: отделяли ярко-оранжевые рыльца, обрывая их у каждого цветка. Чтобы набрать всего-навсего килограмм шафрана, нужны сотни, тысячи рыльцев. В зависимости от сорта рыльца пахнут паприкой или подкопченным перцем, сладкой сливой или клюквой, а то и как цветок гибискуса. У кашмирского шафрана аромат древесный, а у иранского – цветочный.

Анук снова понюхала ниточку.

– Персы замачивали шафран и сандал в воде и омывали этой целебной водой тело. Воду использовали от кашля, при простудах, желудочных болях, болезнях сердца, даже бессонницу ею лечили. Известно, что Александр Македонский, вторгшийся в Индию в четвертом веке до нашей эры, подолгу принимал ванны с шафраном, залечивая полученные в боях раны.

Анук перевела взгляд на тоненькую ниточку, лежавшую у нее на ладони. Одно дело – творить мировую историю, совершая военные походы и завоевания, и совсем другое – рассказывать удивительные истории, в которых главным действующим лицом выступает хрупкая былинка желтоватого цвета. Анук знала, что только ее дед обладал таким редким даром.

– Вообще-то во время эпидемии чумы, которая разразилась в четырнадцатом веке, спрос на это растение взлетел до небес: прошел слух, что оно излечивает эту болезнь. В погоне за наживой и в попытке