Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

засмеялась. – Но видишь ли, бета, это не было написано у него на лбу. В мое время все было не так, как сейчас. Сам Лахор тогда был другим. Мусульмане, индусы, сикхи… у каждого была своя вера, но в конечном счете все были пенджабцами. Тогда религия еще не значила так много, это потом… все разом переменилось.

Внезапно ее голос посуровел:

– Вся его семья погибла во время массовых волнений, случившихся в лето перед разделом страны… все погибли в одну ночь, а он… он просто-напросто исчез… дело в том, что я заставила…

Бабушка говорила, но внук уже не слушал. В его голове теснились вопросы, и среди них – один, самый главный.

«Визит незнакомца. Сложенный лист бумаги. Таинственный „он“».

И внук спросил чуть слышно, едва ли не шепотом, его собственное имя теперь, казалось бы, ему уже не принадлежало:

– Его звали… Самир?

– Да.

Долгое время Самир не знал, как заговорить с бабушкой о своем тезке. Он старался быть деликатным в том, что касалось этой темы, как и всегда в отношениях с ней самой, и впервые за все время между ними возникло отчуждение. Что бы Самир ни делал – ел чапати за обедом, сидел вместе с остальными учениками на ее занятиях по выходным, склонялся с каламом в руках над листом бумаги, помогал на кухне, нарезая картофель и шинкуя кинзу, – он украдкой поглядывал на бабушку и все думал, как же ей жилось в Индостане до раздела страны. Он представлял ее девочкой: смеющейся, читающей книгу, расписывающей поля рукописей и… влюбленной. Чаще всего он представлял ее влюбленной.

От матери Самир знал, что бабушка была беззаветно предана своему мужу, который приходился ей двоюродным братом и умер еще до рождения его, Самира. Несколько лет назад мать показывала ему свои фотографии, на которых она снята ребенком вместе с родителями: они то улыбались застывшими улыбками, глядя в объектив, то баюкали ее, еще младенца, то позировали в саду на прогулке всей семьей. Они выглядели красивой парой, и мать не уставала повторять, до чего хорошо им жилось вместе. Но в самом ли деле бабушка чувствовала себя счастливой, задумывался теперь Самир. Да, она была его бабушкой. И ему неприятно было думать о ней как о молодой женщине, когда-то влюбленной в мужчину, который не был его дедом. Впрочем, имеет ли он право обижаться на то, что произошло еще до его рождения?

Когда он наконец решился заговорить с бабушкой, то просто попросил:

– Расскажи мне о нем, нани-джан.

Бабушка, кивнув, тут же отставила чашку с чаем. И сходила в свою комнату за коробкой с письмами. Оттуда же принесла, достав из шкафа, сотни и сотни рисунков. И положила их перед ним как драгоценное подношение. Глаза, уши, пальцы, лица, завитки волос и носы, много набросков его носа. Это был он, ее Самир.

Той же ночью в комнате Фирдаус дуновением летнего ветерка распахнуло деревянное окно.

– Самир, – прошептала она среди ночи, – это ты?

Она включила свет и поспешила к окну. Но там никого не было.

– Ты меня слышишь? – снова спросила она в ночной тишине.

Закрыв окно, медленно побрела к кровати и выключила свет. Комната вновь погрузилась в темноту, а она, едва коснулась головой подушки, дала волю слезам. Теперь Фирдаус знала, где он, знала, как немыслимо далеко отсюда, и все же беспомощно повторяла:

– Ты здесь? Ты меня слышишь?

52. Мне открылась ее душа

Летом 2007 года Самир Видж предпринял поездку в Грас. Со стороны, может, это и не было так заметно, но все же возраст сказывался на нем, и он не хотел оставить этот мир, не навестив еще раз цветочные поля. Анук взялась было сопровождать его, предложила даже отвезти на машине, но Самир предпочел ехать поездом. Кивком он показал на свою трость, ясно давая понять, что она будет ему единственным спутником.

– Мне нужно побыть одному, – сказал он внучке, – наедине с Вивеком и Амбреттой.

К тому времени он уже намного пережил любого из членов своей семьи и, упоминая в разговоре Мохана, уже не называл его «баба», как не называл Савитри «ма», да и Вивек больше не был для него «тайя-джи». Все это осталось далеко в прошлом, они стали почти что вымышленными персонажами, призраками, с которыми он говорил и которых выслушивал, во сне и наяву.

Ту неделю, что дед был в отлучке, Анук вела дела в магазине, а свободное время проводила с друзьями. Друзья не понимали, почему в двадцать лет она все еще не съехала от деда. Она знала, что им это кажется странным, но не могла объяснить: откровенные рассказы деда о своем прошлом распахнули перед ней целый мир, к которому она теперь стремилась. Дед ей был нужен так же, как она была нужна деду.

Вечерами она по обыкновению пропадала в восточном отделе публичной библиотеки Мазарини. Вот уже два года как Анук была, наверное, самым прилежным ее читателем, она жадно хваталась за любую информацию, какая только находилась о Лахоре и разделе Индостана. Библиотекарь Паскаль, мужчина средних лет, лысый и в очках, обладатель обширной коллекции ярких галстуков-бабочек, заметил, что девушка появляется в библиотеке регулярно, изо дня в день. Заинтригованный тем, что юная ученица парфюмера приходит в библиотеку не ради книг по университетской программе, а из личного интереса, он время от времени расспрашивал, что это такое она читает.

Как раз на той неделе библиотекарь подошел к столику, за которым она сидела, и вполголоса пригласил ее пройти за стойку. Анук, любопытствуя, последовала за ним.

– Пару недель назад к нам пришло новое поступление, это дар одной франко-германской семьи, их предки в начале двадцатого века вели торговлю с Индией. Едва я увидел этот документ, тут же вспомнил о вас.

Он аккуратно снял архивную обложку, под которой обнаружилась прекрасная литография, размерами почти полметра на метр, напечатанная в ярких тонах коричневого, синего и черного. На ней была изображена река, а на ее берегу – город, представлявший собой прямоугольник с вписанной в него густой сетью улиц и переулков.

Анук склонилась к литографии и сделала глубокий вдох. Пахнуло чем-то землистым, а еще – затхлостью, так пахнут старые книги, и истлевшим от времени джутом. Несмотря на прошедшие годы, чернила превосходно сохранились – подушечками пальцев она чувствовала их выпуклые линии. Анук попыталась различить в сплетении улиц переулки и бульвары, но надписи были на незнакомом ей языке.

Взглянув на библиотекаря, она недоуменно