Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

морщинками, складками кожи, блеском глаз – изменилось, сильно помолодело, она стала такой, какой была, когда внука и на свете-то еще не существовало. На долю секунды ему показалось, что это не та родная бабушка, которая вырастила его, а совсем незнакомый человек.

Затем появился сложенный листок бумаги. Юсуф многозначительно положил его на столик, и, когда Фирдаус взяла его и развернула, в комнате установилась оглушительная, звенящая тишина, слышно было жужжание пролетавшей мимо мухи. Чуть подождав, незнакомец кашлянул, нерешительно прерывая молчание.

– Апа[158], – произнес он чуть слышно, – если вы его ищете, то найдете по этому адресу.

51. Эта любовь, она старше меня

Одна неделя сменялась другой, а Фирдаус ни на секунду не расставалась с загадочным клочком бумаги, даже когда укладывалась спать, крепко завязывала его в конец дупатты. Она оберегала его так же отчаянно, с такой же решимостью, с какой все эти годы оберегала Самира. Внук не раз пытался расспросить бабушку об этой бумаге, но она отвечала неопределенно, фразы повисали в воздухе без начала и без конца: она было принималась говорить, но тут же умолкала, ничего толком не сказав. Порой он заставал ее плачущей, но она даже не замечала своих слез, они просто катились по лицу. А то вдруг наряжалась – ярко-синий, морская волна, небесная лазурь, – как будто к ней возвращалась юность; расплетала косу, позволяя длинным волосам свободно струиться по спине; подводила глаза сурьмой. В такие дни внук чувствовал, что даже в разговоре с ним бабушка произносила его имя иначе, с непривычными интонациями, как будто имела в виду вовсе не его.

Самир все раздумывал, не сказать ли матери об изменениях в поведении бабушки. Или, может, разыскать того незнакомца да расспросить его: что он тогда имел в виду? Но почему-то ничего не предпринимал. Наверное, непривычное выражение глаз бабушки – в них были грусть, сожаление и в то же время восторг – останавливало его. Что бы это ни было, что бы тот визит ни значил, что бы с приходом незнакомца ни завершилось или, наоборот, началось, в свое время ему об этом расскажут. Он чувствовал.

Наступило лето; как-то раз Фирдаус проснулась с необычным желанием. Все утро она дожидалась, когда внук уйдет на занятия; заперев за ним дверь, прошла босиком через весь дом в свою спальню и села на пол. Теперь это стоило ей, хрупкой женщине семидесяти семи лет, немалых усилий, однако она медленно, держась за край кровати, опустилась и пошарила под ней. И нащупала – свидетельства прошедших лет. Вытащила и принялась рассматривать.

– Самир, Самир… Столько лет прошло, а ты по-прежнему здесь, – сказала она, обращаясь к коробке с его письмами и одновременно развязывая узелок дупатты, где хранилась сложенная бумага.

Она развернула листок. Надпись начиналась словами «Самир Видж», после чего шла вереница слов, которые она и прочитать-то не могла, а в конце было написано «Париж». Ей стало интересно, насколько же далеко это от Лахора.

– Париж, – произнесла она вслух, хотя прозвучало скорее «Пейрис»; и все же ей понравилось это слово на слух, понравилось, как заворачивается язык, пусть и неловко, обозначая то самое место, где находится он. Он жив, и он там.

Ее так ошеломил визит Юсуфа Ахмеда, что она даже не нашлась что спросить. И не узнала главное: какими судьбами Самир попал туда, как долго там живет? После ухода неожиданного гостя она еще долгое время сидела неподвижно, уставясь на сложенную бумажку в руках, не осознавая, что произошло, и не зная, как быть дальше. Только когда внук, подогрев остывший чай, предложил ей чашку, она очнулась.

И вот теперь, по прошествии многих месяцев со дня того визита, она сидела перед закрытой коробкой, в которой заключалась ее любовь, и собиралась с духом. Наконец одним быстрым движением сняла с коробки крышку, вынула наобум письмо и поспешила развернуть его, боясь, что передумает. Оно было написано осенью, в тот самый год, когда ей исполнилось пятнадцать.

«12 октября 1944

Фирдаус, я пишу тебе с самой высокой точки нашего Индостана, из деревни Пампор, что в Кашмире. Воздух здесь чище, чем в любом месте Лахора, и, если встать на самой вершине холма, видно, как внизу то здесь, то там раскинулись шафрановые поля. Зрелище незабываемое, так и просится иллюстрацией на страницы твоих рукописей… бескрайние сиреневые просторы с крошечными вкраплениями оранжевого. Как-нибудь я привезу тебя сюда, чтобы…»

Фирдаус остановилась. Как получается, что спустя столько лет слова Самира по-прежнему полны жизни? Они бегут справа налево через всю страницу, тщательно выведенные аккуратным почерком; когда она проводит кончиками пальцев по строчкам, чувствует, как каждая буква так и льнет к ней. Шин и каф разворачиваются, мягко касаясь ее руки, мим и нун пробегают по морщинкам на ее лице, напоминающая очертаниями традиционную лодку шикара буква бе оказывается между прядей ее волос, рассекая их, как рассекают, она слышала, лодки воды реки Джелам[159].

Дальше в письме шло описание аромата шафрана: землистого, с нотой кожи, напоминавшего о море. Потом он спрашивал ее:

«Тебе когда-нибудь доводилось видеть море? Говорят, если оказаться на окраине Карачи, в порту, и встать, широко раскинув руки, то можно обнять безбрежное море. Ветерок, поднимающийся от его вод, ласкает кожу, оно пахнет невероятно! Это тайя-джи рассказал мне – что пахнет невероятно. Прежде чем мы оба состаримся, Фирдаус, обязательно повидаем море».

И вот она уже состарилась, а моря так и не видала. И вообще если и знакомилась с новыми местами, то лишь благодаря разнообразным листьям из своей коллекции и текстам из рукописей, благодаря поэтическим строкам и рассказам: путников, а еще – Самира, который колесил со своим дядей по стране в поисках сырья для производства духов. Вот и все ее путешествия. Она сложила письмо, сунув его обратно в конверт, и тут ее взгляд упал на золотистый флакон с иттаром. Она потерла ногтем тонкую оплетку флакона, успевшую за столь долгое время окислиться. Подняв голову, с опаской принюхалась: ничем необычным в комнате не пахло. Нервничая, она откупорила флакон, выпуская порядком засидевшийся взаперти эликсир на свободу. И… все равно ничего, хотя и поднесла флакон к самому носу.

Пятьдесят девять лет назад, в ресторане «Стандарт», Самир рассказывал, что основой для этих духов послужила тубероза, раджнигандха. Она помнила выражение его лица, когда он дарил ей этот изысканный флакон, помнила, как он сник, когда она, приняв из его рук подарок, отставила