Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Она ничего не знала, и та непосредственность, с какой она спросила, немного ранила Самира.

– Что ты, голубушка, вовсе нет. Я – индиец, – поправил он ее. – Je suis indien[156].

Она наморщила лоб, соображая.

– Так мы что… из Индии?

– Видишь ли, в той Индии, которая существует сейчас, я жил всего лишь несколько месяцев. – Самир откинулся на стуле и помолчал. Потом продолжил: – Вообще-то можно сказать, что я и индиец, и пакистанец, я из тех времен, когда обе страны были одной – Индостаном. Так что я из Индостана. Но прежде всего – из Лахора, так называется мой город.

В то утро Самир Видж рассказал внучке о временах, когда две земли были одной, когда не существовало ни республики, ни демократии, а была одна лишь колония. Рассказал о торговле шелком, о болезни, что унесла его бабушку, о реке Рави и запахе муссона, о рынке Анаркали и парфюмерном магазине, а еще – о своей семье. Рассказал о временах, когда земля, на которой живешь, была важнее бога, которому молишься. Рассказал о своем бегстве: сначала в Дели, потом в Бомбей, о данном себе зароке никогда не возвращаться в Лахор, о переезде через океаны и об эмиграции во Францию.

– Знаешь, я столько лет вспоминаю прошлое… гораздо дольше, чем я в нем жил, – заключил он.

– И тебе никогда не хотелось вернуться? – выпалила Анук.

– Вряд ли там найдется место для такого, как я, кто не принял раздел Индостана. Я ведь теперь и не индиец, и не пакистанец. По мне так лучше покинуть обе страны, чем жить наполовину в одной из них. Видишь ли, можно отвергнуть одного человека или даже нескольких, но когда отвергаешь собственную страну… это трудно понять. Почва отвергает, воздух изгоняет… А раз уж сами природные стихии отказываются от тебя, понимаешь, что ты здесь незваный гость. Я вынужден был покинуть собственный дом, и каждый день мысли об этом не дают покоя, гнетут, порой прямо-таки давят. Но мне, изгнаннику добровольному, выбравшему изгнание осознанно, пришлось научиться с этим жить, цепляясь за то, что у меня осталось.

Он потянулся и взял руку внучки в свою.

– Парфюмерное дело для меня единственный способ вести нормальную жизнь, – продолжал он, – и это единственное, что связывает меня с Лахором.

– Ты когда-нибудь говорил об этом с мамой? – шепотом спросила Анук.

Софи. Софи с карими, как у матери, глазами, с парижским выговором, его маленькая помощница в магазине, робко стоящая на пороге его мира. Софи, которую он держит от себя на расстоянии.

– Нет, – медленно, с сожалением проговорил он. – Она никогда не спрашивала, ну а я не считал нужным начинать разговор первым.

Он посмотрел внучке в глаза, зная, отлично понимая: тайны, которые поверяешь другому, меняют его отношение к тебе, и сегодняшний день изменит их обоих. И он заговорил не торопясь, тщательно подбирая слова, обдумывая их. Едва ли ему было что сказать в свое оправдание, однако приходилось смотреть правде в глаза.

– Когда я был молод, мне трудно было разобраться с тем, что происходило в моей жизни, казалось, я должен сделать выбор: жить в настоящем или жить в прошлом. Трудно начинать все сначала в незнакомой стране, еще труднее – растить дочь, которая, к несчастью, унаследует и непростое прошлое отца.

Они все сидели в затянувшемся молчании; в комнате, пропахшей ароматом кофе, лучи бледного зимнего солнца падали на пол. Горечь потери выжигала, но лишь изнутри, снаружи это было незаметно. И не существовало никакого способа излечения, никакого срока, отведенного для траура, никаких границ. И неважно, о ком горюешь: о родных ли местах или о родном человеке: приходилось преодолевать эту боль, стиснув зубы.

– Почему же тогда сейчас? Почему мне? – спросила она. – Почему ты рассказываешь все это мне?

Самир смотрел, как внучка задумчиво водит пальцем по твердо прочерченной на карте линии Рэдклиффа, разделявшей Индию и Пакистан.

– Потому что все, о чем я еще помню, теперь и твое. Настало время.

На следующий день он снова дожидался ее. Он не все рассказал вчера: многие тайны еще оставались нераскрытыми. Анук стала для Самира тем человеком, которым Самир был для Вивека: она вернет его к жизни во всей ее полноте. В это утро кофе не было, однако Самир стоял у плиты и подогревал в кастрюльке молоко. На разделочном столе лежали несколько разрезанных, с вынутой косточкой фиников: жирные, мясистые, клейкие внутри. Когда появилась Анук, он бросил половинки фиников в подогретое, с пенкой молоко, размешал, чтобы молоко стало сладким, и протянул стакан внучке. Та состроила недовольную мину.

– Ишь ты! А вот мне мама часто готовила такое. Кхаджур-дудх, финики в молоке, – сказал дед.

При первом же упоминании прабабушки Анук отбросила всякие капризы. «Савитри», – повторила она про себя, растягивая слово. «Са-ави-итри-и». Протяжное «а», глухое «т» и раскатистое «р» на конце. Дед рассказал внучке, какая она была из себя. Савитри, дочь лекаря, владела знаниями о целебных свойствах трав: сандал снимает напряжение, лимонное масло хорошо при вздувшихся венах, жасмин лечит кожные заболевания, вытяжка из ноготков заживляет раны, ну а роза… роза врачует душу. Само имя, Савитри, означало «луч света». Вчера вечером Анук в библиотеке листала словарь санскрита и нашла его.

– Слушай, деда, а расскажи еще про Лахор… про дом, про улицы… в общем, про город. – Она отпила из стакана подслащенное, с пенкой молоко.

– «Нану», ты можешь называть меня «нану». Так у меня на родине обращаются к деду по материнской линии.

– На-ану-у, – старательно выговаривала Анук за дедом.

– Лахор… – произнес дед, откидываясь. – О чем же тебе рассказать… Разве что о том, что, когда мы были маленькими, и подумать не могли, что2 придется пережить нашему городу. Лахор – древний город, его история соткана из сказок, мифов, легенд. В нем, как в любом городе столь почтенного возраста, настоящее тесно переплетается с прошлым. Лахор каких только влияний на себе не испытал, кто только в нем не жил: индусы, мусульмане, сикхи, афганцы, моголы, персы, англичане, и все это их наследие присутствует в нем одновременно. Во всем мире не найти ничего подобного.

Мечтательный голос деда перенес Анук в город его детства и юности, ставший теперь и ее городом – городом мечты. Давно уже не существовало его отчего дома, улицы, по которым он бегал мальчишкой, смело страшным пожаром 1947 года, даже остатки древних ворот, Шах-Алми Дарваза, наверняка сравняли с землей. Он произносил незнакомые слова; она их никогда не слышала, но