Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

яркого света; Самир обернулся и увидел парфюмера – тот одну за другой раздвигал тяжелые портьеры. Он медленно нащупывал шнур и тянул за него, впуская потоки солнца, заливавшие светом деревянные половицы. Самир, все еще смущаясь, поздоровался с ним.

– Ас-салам-алейкум, Видж-сахиб.

– Ва-алейкум-салам.

Старик прошел на кухню и начал готовить завтрак – отсыпал сколько нужно овсяных хлопьев, налил в кастрюльку молоко, – но Самир отвел парфюмера к столу и усадил, настояв на том, чтобы ему уступили место на кухне. Он поставил кипятиться воду и выбрал из корзины с фруктами яблоко, чтобы порезать к каше. Парфюмер смотрел на его приготовления с любопытством; Самир, встретившись с ним взглядом, рассмеялся.

– Будь мы в Лахоре, я приготовил бы для вас отменную алу-паратху. Ну а здесь придется обойтись этим.

Времени прошло всего ничего, и вот он уже нес готовое блюдо к столу.

Парфюмер за едой не спешил, он смаковал каждый кусочек, оставив чай на потом, когда тот уже совсем остыл. Наконец спросил молодого человека:

– Так, значит, вас тоже зовут Самир?

– Меня назвали в вашу честь. Нани-джан назвала.

Парфюмер медленно кивнул и вынул из переднего кармана золотистый флакон иттара «Нур». Тот самый, что подарил в ресторане «Стандарт», тот, который Фирдаус все эти годы хранила в коробке с письмами. Какое-то время он держал его зажатым в кулаке, потом со значением поставил на стол. Духов во флаконе оставалось на донышке, но мощный аромат туберозы перекрывал все остальные запахи.

– А знаете ли вы, – заговорил он, – что я придумал их для вашей бабушки еще подростком? Эти духи были самым первым моим творением. С туберозой очень непросто работать – цветок упрям и своенравен, совсем как она. – Парфюмер усмехнулся. – У меня не один год ушел, но в конце концов я сделал их ей в подарок.

Самир знал эту историю, знал во всех подробностях. Он взял флакон со стола и поднес его ближе к свету, рассматривая. Сколько еще страданий ему придется обрушить на этого и без того уже раздавленного горем человека?

– Она не могла их почувствовать, вот в чем дело…

Парфюмер вскинулся.

– Что значит «не могла»? Могла, она сама сказала мне, что они ей не очень нравятся. Но, конечно же, чувствовала аромат.

Самир покачал головой. «И эта незначительная деталь, – подумал он, – сделает его самым несчастным человеком».

– Она чувствовала запахи, но некоторые цветы для нее ничем не пахли… те, что обладают сладким ароматом и используются при составлении духов, ваших духов. Тубероза, жасмин, роза… Сколько раз я уговаривал ее показаться врачу, но она все отмахивалась, говорила, мол, теперь это ни к чему.

Парфюмер вспомнил тот самый день, когда впервые встретил Фирдаус в магазине иттаров. Оставив без внимания густую завесу ароматов, он сосредоточился тогда на одном лишь ее образе, на овале ее лица, на ее носе. Он вспомнил, что его тогда удивило: крылья носа оставались неподвижными, словно она едва дышала. Удивительно, но ее ноздри совсем не раздувались, как будто она задерживала дыхание. Теперь, по прошествии восьмидесяти лет, ему стало неловко оттого, что он тогда не спросил, не поинтересовался.

Обескураженный парфюмер заметил:

– Похоже, она была загадкой при жизни и осталась загадкой после смерти.

Повернувшись к Самиру, он печально спросил его:

– Вот скажите мне, можно ли сердиться на мертвых?

Самир, чувствуя в их отношениях все большую непринужденность, с таким же печальным видом кивнул:

– Думаю, в этом нет ничего предосудительного.

Старый парфюмер сидел с флаконом в руках, прикрыв глаза. Самир смотрел, как солнце, светившее ему в спину, четко обрисовывает его силуэт.

– Как долго вы здесь пробудете? – спросил парфюмер, наконец открыв глаза.

Самир пожал плечами.

– Не уезжайте сразу, если можете, побудьте еще.

Самир согласно кивнул.

– А теперь у меня есть кое-что для вас… – Жестом попросив молодого человека подождать, парфюмер медленно вышел из квартиры на лестничную клетку и открыл дверь в соседнюю лабораторию. Вскоре он вернулся с завязанной узлом тканью под мышкой и записной книжкой в руках.

– Вот.

Парфюмер протянул Самиру узел; тот осторожно развязал его – внутри оказалась бамбуковая палочка с пером. На пере виднелись чернильные разводы, а самый кончик почернел и был тусклым. Самир взял его и стал вертеть, разглядывая со всех сторон: может, когда-то этот калам принадлежал его бабушке? Тем временем парфюмер раскрыл записную книжку на нужной странице и протянул Самиру, постучав пальцем по тому месту в тексте, которое стоило прочесть. Страница была исписана аккуратным почерком, стояла дата: апрель 1915 года. Самир начал вчитываться в текст, написанный на урду, проговаривая каждое слово вполголоса; ничего не понимая, он озадаченно посмотрел на парфюмера.

– Икбал Хан?

– Он приходился двоюродным братом твоему прадеду, – пояснил парфюмер. И ласково коснулся лица молодого человека. – Понимаешь, путтар, все дело в глазах, у него были такие же глаза, как и у тебя. Он воевал вместе с моим дядей в Первую мировую, это его калам.

Самир задержался в Париже гораздо дольше, чем думал. Дни плавно перетекали в недели, а Самир все больше времени проводил в компании своего тезки: наблюдал, как тот работает над своими последними духами, помогал наводить порядок среди книг и пластинок, составляя их каталог, и – что нравилось ему больше всего – готовил для него и его внучки. Самир Хан готовил все то, что научила его готовить нани-джан: в один день он угощал пряным пловом, в другой – тушеной говядиной с картофелем и чапати, а то потчевал их курятиной в остром томатном карри или ягнятиной, маринованной в мяте. Запахи Лахора вновь наполнили дом семейства Видж. С каждым днем, который молодой человек проводил с ними, со дна памяти парфюмера всплывали пласт за пластом детские воспоминания. У них сложились необычные отношения, но оба дорожили ими, стремясь сохранить. Двух Самиров объединяла Фирдаус.

Как-то парфюмер заметил, что куда бы молодой человек ни отправился, что бы ни делал, при нем всегда блокнот. Однажды, когда они сели ужинать, он спросил:

– Так ты журналист?

Самир рассказал, какого рода статьи он пишет для газеты «Рассвет».

– Недавно, – заметил парфюмер, накладывая себе побольше ароматного плова с нутом, – Анук сказала мне, что ты пишешь книгу. Это правда?

– Да, у меня возникли кое-какие мысли на этот счет.

– А о чем будет книга?

Самир обвел глазами комнату; встретившись взглядом с парфюмером, который смотрел на него внимательно, и с Анук, которая улыбалась ему ободряюще, он вытер руки салфеткой.

– А обо всем об этом. О той глубоко личной стороне семейной истории, которая осталась недосказанной. О