Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

нее самой, – признался Самир. – Они будто бы росли и развивались самостоятельно, то расширялись, то сужались и постоянно спутывались. Порой ее собственная дочь, моя мать, становилась для нее чужой, а дом, в котором мы с ней жили, – местом совершенно незнакомым. А потом, – продолжал Самир, – все пошло так, как ты и рассказывала: бывало, она не узнавала даже меня. Иногда говорила как с чужим, а иногда болтала без умолку, точно ребенок. Когда я узнал о твоем дедушке, кое-что для меня прояснилось. Но ее болезнь… пусть даже она не затронула ее разум… она сбивала ее с толку. Пока я растирал ей затекшие ноги, она расспрашивала меня о парфюмерном магазине в Анаркали, том самом, которым владела ваша семья. Она оживала, и я попросту не решался сказать ей, что магазина давно уже нет, что с тех пор миновали годы. Что произошел раздел страны…

– Что же ты ей отвечал, – спросила Анук, – когда она расспрашивала тебя о прошлом?

– Отвечал, что все живы-здоровы, саб кхейриат хей. Что как раз сегодня заглядывал в этот магазин. Я подыгрывал ей; иногда такая игра, прямо как в театре, мне даже нравилась.

– Но ведь это жестоко!

– Знаю. А что делать? Я сознавал, что поступаю жестоко, но в те последние месяцы, что ей оставались, это был единственный способ хоть как-то поддержать ее.

Анук печально вздохнула.

– Я тогда вот что понял. Память Фирдаус Хан была сплошным темным пятном. Но под конец жизни она делала все, чтобы воспоминания озарились светом, пусть даже это был и искусственный свет. И этим светом мог быть один он, Самир Видж.

– Но это значит… Получается, она все время жила не своей жизнью, – рассуждала Анук.

Он улыбнулся ей, и по его улыбке она уже догадалась, что он ответит.

– Ну да. Она всегда была рядом с нами и в то же время где-то еще, в прошлом. – Он помолчал и продолжил: – Впрочем, тебе ведь и самой хорошо известно, как это бывает, правда?

Пока Анук и Самир гуляли, старый парфюмер заперся в своей комнате и развернул письмо – то единственное, что он за всю жизнь получил от своей возлюбленной. Конверт она надписала на урду, выведя своим изысканным почерком: «Самир Видж». Листок бумаги насквозь пропитался ароматом туберозы, ведь он не один месяц пролежал в коробке вместе с флаконом. Парфюмер все читал и перечитывал ее прощальное письмо; открыв его в очередной раз, он повел с Фирдаус беседу, отвечая на ее слова из письма.

– Салам, Фирдаус-джан, – обратился он к ней.

«Июнь 2014

Самир, я все собиралась написать тебе и наконец собралась, потому что времени у меня осталось совсем немного. Надеюсь, письмо успеет, застанет тебя. Я столько хочу тебе сказать, что боюсь, мне попросту не хватит слов».

Он вздохнул.

«Ну почему ты не написала мне раньше, хоть что-нибудь…»

Парфюмер снял очки, вытер слезы, застившие глаза. И продолжил читать.

«Иногда мне кажется, что юность обошлась с нами жестоко, что наша любовь пришлась на неспокойную пору и могла легко потонуть в бушующем море волнений, охвативших мир. И в такое время, когда нужно было сопротивляться, я между чувством и долгом выбрала последнее. Вот о чем я сожалею больше всего. Я бы молила тебя о прощении, но понимаю, что уже слишком поздно. Единственное, что я могу предложить, – это мое сердце, ничего другого у меня не осталось. Да, все эти годы меня не покидало чувство сожаления, но в то же время я жила с осознанием удивительной истины: однажды я влюбилась в тебя и я всегда буду любить тебя. И истина эта не зависит ни от страны, ни от семьи, ни от религии, ни от жизни или даже смерти. Она вечна. Когда ты будешь читать мое письмо, посмотри на небо: я буду там. Теперь мы встретимся только там, где ветер гуляет вдоль границ рая. Там я и буду тебя дожидаться. Храни воспоминания обо мне в своем сердце, храни меня там, пока мы не встретимся вновь.

Твоя навсегда, Фирдаус».

Он сложил письмо и сунул обратно в конверт. Глянув на уже темнеющее небо, он прошептал:

– Пока мы не встретимся вновь…

Спустя несколько дней Самир Видж стоял после ужина у окна в своей спальне и смотрел, как снег укрывает мир за окном. Вот и еще одно Рождество прошло, еще один год завершается. Сквозь щель между занавесок проникал тусклый желтый свет уличных фонарей, освещая комнату; парфюмер улыбнулся про себя, вспомнив, как впервые в жизни увидел снег.

Самир, которому исполнился двадцать один год, стоял, задрав голову к небу и раскрыв рот: снежинки садились ему на язык; мадам Бланше наблюдала за этой забавной сценкой. Было радостно сознавать, что в жизни еще остается место удивительному. Густой снег засыпал крышу церкви Сен-Жермен; Самир подошел к своему столу и принялся рыться в записных книжках. Найдя нужную, он раскрыл ее на записи от ноября 1914 года и прочитал о первом снеге на полях сражений во Франции.

«Я смотрел на крошечные снежинки – закружив в воздухе, они стали постепенно опускаться, и вскоре наш лагерь скрылся под толстым слоем снега; мне же вспомнились комья хлопчатника, которые ветер гнал по полю возле железнодорожного поселка в пригороде Лахора. Здесь холодно, но очень красиво. Впервые с тех пор, как нас привезли в эти земли, у нас возникло ощущение, будто время остановилось».

Вивек унес с собой столько тайн, столько горестей! В момент его гибели в огне пожара все они взметнулись в раскаленном воздухе, и эта сажа, этот пепел воспоминаний не просто осел на Самира, нет, он проник в Самира. Он прожил долгую жизнь, девяносто лет, из них семьдесят он провел здесь, во Франции, в добровольном изгнании, повинуясь внезапным порывам своего носа.

Парфюмер собрал записные книжки – свои и своего дяди – и разложил их в хронологическом порядке.

Он было взялся за флакон духов, одиноко стоявший на столе, но услышал за дверью голоса. Он замер: любопытно, о чем же говорят Анук и Самир? У молодежи столько тем для обсуждений, особенно если в наследство им достались тяготы и невзгоды стариков. Вот уже несколько месяцев, как Самир стал частью их с Анук жизни; парфюмер надеялся, что он задержится у них.

С этой мыслью он взял со стола флакон. Щедро окропив духами льняной лоскут, завязанный узлом, он поместил его под стеклянный