Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

еще не было журналистов вроде тебя, некому было ходить по городам и деревням, по лагерям беженцев и расспрашивать людей о том, что они чувствуют. Не оставалось времени на размышления: что произошло? Что потеряно? Даже кто потерян? Осознание этого придет гораздо позже. А в страшные дни раздела страны главным было выжить. Ну а после, думается мне, люди попросту приспособились к новой жизни. И стали жить дальше, потому что… да просто потому, что жизнь продолжается.

– Так, значит, что, они все забыли?

– Ну нет, путтар, – парфюмер медленно покачал головой. – Такое трудно забыть. Но еще труднее помнить.

59. Кхазин-е-фирдаус, хранитель рая

– Так, значит, в состав духов входят воспоминания? – спросил Самир.

– Можно и так сказать. Они не менее важны, чем цветы или травы, древесина или смолы. Прежде чем создать духи, мы представляем себе будущий аромат, а воображение наше подпитывается воспоминаниями, – пояснила Анук.

– Выходит, розовые духи…

– …навеяны воспоминаниями о твоей бабушке, – договорила за Самира Анук.

Самир глянул на улыбавшуюся Анук – в ее светло-карих глазах отражалось небо – и улыбнулся в ответ. Он давно уже наблюдал, как парфюмер трудится над тем, что обещало стать его лебединой песней; всевозможные оттенки розы пропитали квартиру и лабораторию. Но лишь недавно он узнал: вдохновением для будущего шедевра послужила его бабушка. Самир взял флакон; сначала брызнул на пробную полоску и только потом – себе на запястья. Он вдохнул аромат с сосредоточенным видом, пытаясь обнаружить следы родного ему человека в аромате цветка, который так и остался бы для нее недоступным.

– Завораживающе, – рассудила Анук. – Роза завораживает.

Анук впервые видела, как дед сам, от начала и до конца, придумал и составил духи. Было в них что-то до того необычное – они казались чем-то желанным, родным, даже вызывали ностальгические нотки, – что Анук, никогда прежде не бывавшая в Лахоре, вдруг стала мечтать о том, как пройдется по его улочкам, запрокинет голову, вглядываясь в небо над ним.

Она перебежала через улицу; Самир последовал за ней и, пройдя через каменную арку, украшенную кованой решеткой, оказался на ярком солнце. Он ненадолго остановился, охватив взглядом стеклянный купол над головой, полукружья сводов, мозаичный пол под ногами, и спросил:

– Что это?

– Bienvenue a1 la Galerie Vivienne![164] – И она повела рукой, приглашая его. – Это одно из любимейших моих мест в Париже. В начале девятнадцатого века, когда в городе еще плохо работала канализация, да и дороги оставляли желать лучшего – их затапливало грязевыми потоками в дождь, на них было не протолкнуться от карет, – эти пассажи построили как места, где можно передохнуть. В пассажах по обе стороны тянулись торговые ряды – швейные ателье, сапожные мастерские, книжные магазины, кафе, – а поскольку находились они под крышей, туда охотно заглядывали прохожие и праздные зеваки. В городе полно любопытных местечек, но это, «Галерея Вивьен», уникально, ни с каким другим не сравнить!

Так оно и было: на каждом шагу Самиру встречалось что-нибудь интересное. Он двигался медленно, то и дело замирая: на узорчатом полу кусочки мозаики, составляя круги золотистого, коричневого, серого и синего цветов, сверкали точно лучики солнца. Высокие, под самой крышей, арки создавали ощущение бесконечной дороги в небеса. Близилось Рождество, и витрины магазинчиков по обе стороны были украшены гирляндами, которые, мигая, лишь добавляли волшебства. Они прошли мимо букинистической лавки, где в витрине плотно, один к одному, стояли старые тома в кожаных переплетах с золотым тиснением, и Анук остановилась, с жадным любопытством заглядывая внутрь.

– Всякий раз, как прохожу мимо этой лавки, мне вспоминается эпоха газовых фонарей, конных экипажей, надушенных перчаток и великолепных платьев с турнюрами!

Самир усмехнулся:

– Что ж, все это – ну разве что фасоном попроще – до сих пор встречается в некоторых старых районах Лахора. Одна только мечеть Вазир-Хана чего стоит: ее стены украшает прекрасная керамическая плитка кашикари глубокого синего, бирюзового, ярко-зеленого, оранжевого и насыщенно-золотого тонов…

Они зашли в ресторан «Априори те» и взяли по чашке горячего шоколада.

– А ты не хотела бы посмотреть Лахор?

– Очень, очень хотела бы! Но дед со мной не поедет, а одного его я не оставлю…

Самир понимающе кивнул.

– Я еще так мало знаю – что об Индии, что о Пакистане. И хотя много слышала от деда, читала о том времени, когда страну разделили, но книги… разве в них… – Она остановилась, пытаясь подыскать нужные слова.

– Разве в них пишут истории из жизни обычных людей? – подсказал Самир.

– Именно. Хотелось бы узнать и об их опыте: довелось ли другим пережить то же, что и деду, во многих ли семьях недосчитались родных и близких, как вообще им удалось выжить? Но ничего подобного мне не попадалось. Те книги, что удалось найти, были написаны сухим языком официальных сводок, в них речь шла об управлении страной и политической обстановке эпохи раздела, им не хватало… простого человеческого участия. Интересно, что чувствовали люди, какими надеждами жили, чего страшились… – Немного подумав, она прибавила: – Знаешь, по-моему, мы слишком мало ценим воспоминания.

– Ну как же, – возразил Самир, – именно воспоминания и привели меня сюда.

Чему Анук и старый парфюмер были только рады.

– Что до истории, то я уверен: чем дальше мы копаем, тем глубже погружаемся. Мы словно проходим слой за слоем геологическую породу, – продолжал Самир. – И я многого не знаю, хотя родился и вырос в Пакистане. А ты знала, что наши двоюродные прадеды, твой и мой, сражались вместе в Первую мировую? Наверняка они дружили. Видж-сахиб отдал мне калам, принадлежавший Икбалу Хану, а я даже не подозревал о существовании этого родственника, не говоря уже о том, что в Первой мировой участвовали индийские сипаи.

Анук кивнула.

– За последнее время столько людей, бывших когда-то призраками, благодаря рассказам деда ожили и стали частью нашей жизни. Не могу забыть, с какой теплотой он говорит, призывая их, сколько нежности в его голосе, не могу забыть его бесед с этими ушедшими людьми. Иногда дед путается и принимает меня за Фир… за твою бабушку, или мою маму, или даже мою бабушку… Все это подтверждает мои опасения: он по-прежнему в плену своих воспоминаний. И у меня сердце разрывается, когда я вижу такое.

Проведя несколько месяцев в обществе Анук, Самир не стеснялся говорить с ней о самом сокровенном, о том, что не решился бы обсуждать и с родными, потому что чувствовал в ней родственную душу.

– Под конец жизни бабушки мне стало казаться, что ее воспоминания существуют отдельно от